Избранные произведения в одном томе

спрашивал Шестаков, быстро листая папку. — К чему нам эта лирика?
— Как это к чему? — СССР, как обычно в разговоре с Мишей, начал багроветь. Он совершенно не привык, чтобы его труды обзывали «лирикой» и относились столь легкомысленно. — Вы что, не видите закономерности?
Разговаривать было страшно неудобно. В комнату непрерывно входили и выходили люди, приносили какие-то ящики, что-то постоянно спрашивая у Шестакова.
— Знаете, Михаил, я лучше попозже зайду, — предложил СССР.
— Хорошо, — как-то слишком равнодушно отозвался Миша. — Да, а как с уловом быть? Сегодня три штуки попалось. И вчерашних две. Заберете?
— Заберу, — покорно ответил Профессор.
К вечеру подсобка уже не так сильно напоминала штаб, как днем. Толик уютно пил чай, вяло переругиваясь с Шестаковым. Миша выглядел уставшим, но глаза его глядели весело.
— …Завтра подписываю последние бумаги — и вперед, — говорил он Мухину.
— А по-моему, ты торопишься, — заметил Толик, отставляя пустую чашку. — У нас и доказательств почти нет.
— Все вопросы к товарищу Профессору. — Миша сделал в сторону СССР широкий приглашающий жест.
Почему-то именно это равнодушно-ироничное движение ужасно оскорбило Савелия Сергеевича.
— А знаете, Михаил, — чуть срывающимся, звенящим голосом начал он, — а вы ведь зря так легкомысленно от меня отмахиваетесь. И сейчас, простите, вы напоминаете мне ребенка, который, увлекшись новой игрушкой, задвигает в угол старую.
— Игрушки? — пришла очередь побагроветь Шестакову. — Ну и сравненьица у вас, господин Профессор!
— Ага! — страшным голосом произнес СССР. — Вот уже «господин», а не «товарищ»!
Мухин, в предчувствии скандала, переводил умоляющий взгляд с Профессора на Мишу, но не мог произнести ни слова.
— Вас не устраивает мое сравнение? Я могу привести другое, и даже не одно. Вы, вероятно, относитесь к тем современным господам, которые берутся в одиночку спасать мир? И всерьез убеждены, что главный принцип жизни — неистребимое и всеразрушающее: ввяжемся, а там разберемся! Пора бы уже переболеть этой детской болезнью и начать наконец думать! Думать хоть чуть-чуть, а потом уже действовать!
— Уж не вы ли будете учить меня думать? — Шестаков медленно встал, и у Толика вдруг мелькнула жуткая мысль, что он сейчас ударит Профессора.
— Буду! — срывающимся голосом крикнул Савелий Сергеевич, и сразу стало ясно, что разговаривать в таких тонах он совершенно не умеет. — Уже в течение, как минимум, недели я наблюдаю за вашей активной деятельностью. Не надо быть гениальным провидцем, чтобы понять: здесь готовится боевая акция. Проще говоря, вы собираетесь воевать. Прекрасно! С кем? С крысами! Вот этим! — Нельзя не признать, что Профессору вполне удалось эффектно открыть ящик с винтовками. — И где? На территории противника! В плохо освещенных тоннелях, с массой боковых ходов, низкими потолками, проводами на стенах… Простите, но вы — скверный полководец. Мы не знаем, почему люди сходят с ума в метро, а вы собираетесь запустить сюда вооруженных неподготовленных людей! Вы не подумали о том, что они могут просто-напросто сгоряча перестрелять друг друга?
Шестаков так же медленно сел. Тысячи самых злых и обидных слов еще вертелись у него на языке. Но теперь все они предназначались ему самому. Страшным усилием Миша проглотил свое самолюбие и глухо сказал:
— Савелий Сергеевич, я болван.
И снова, как две недели назад, СССР сидел за столом и перебирал бумаги в черной папке. Теперь он это делал уже по-хозяйски, кратко комментируя полученные сведения. Он оценил мужественное признание Миши, поэтому старался говорить по возможности мягко и деликатно.
— Я начал догадываться об этом уже после третьего визита… Смотрите. Все галлюцинации имели, так сказать, бытовую окраску… Жуткие, нелепые видения, но совершенно жизненные: утопленники, радиация, серьезная травма… Я не нашел ни одного человека, который бы видел нечто сверхъестественное…
— М-м-м… — Толик хотел было что-то сказать, но лишь вопросительно глянул на Шестакова.
— Простите? — После своего недавнего бурного монолога СССР вернулся в привычный образ интеллигентного человека. — Вы что-то хотели сказать?
— Да… — Мухин помялся. — Вот вы говорите: ничего сверхъестественного. А я помню, что одна женщина… Давно еще… Помнишь, Мишка?
— Калашникова Антонина Васильевна, — по памяти процитировал Шестаков, — дежурная по станции «Площадь Мужества». Остановила эскалаторы. Жертв нет. Только народу много попадало.
— Вот-вот! — Толик смущенно глянул на Профессора. — Мне кажется, она-то как раз полную чертовщину видела…