Избранные произведения в одном томе

щеку.
Таня Звонцова, девушка, известная всей лаборатории строгими нравами, совершенно спокойно отнеслась к тому, что за последние пять минут ее обнимает уже второй посторонний мужчина. Она лишь коротко вздохнула-всхлипнула и почти сразу перестала дрожать.
В комнату вошли двое в белых халатах. Шестаков уже собирался гаркнуть на них, чтобы выметались, но вовремя увидел у одного из них большой докторский чемодан. «Живо домчали!» — удивился он.
Один из врачей наклонился над лежащим Профессором, профессионально цапнул пульс, выпрямился и спросил:
— Его можно куда-нибудь переложить? Почему он у вас на полу?
Миша потер ушибленный копчик.
— Упал немного.
Врач потянул носом:
— Нашатырь? Он сознание терял?
— Да.
— Вы знаете, можно к завлабу в кабинет отнести, там диван есть! — радостно сообщила Таня.
— Ну так несите… — сказал тот, что с чемоданом. Шестаков тут же узнал свой собственный казенно-равнодушный стиль: «Потерпевший, отойдите в сторону… Не трогайте нож руками… Покажите, где вы стояли…» Не хватает нам пока душевной теплоты.
Савелия Сергеевича довольно неуклюже перенесли в кабинет завлаба и положили на короткий диван. После чего задали несколько деловых вопросов типа: «Алкоголем злоупотребляем?» или «Сердце беспокоит?», заполнили какие-то бумаги, предложили госпитализацию, равнодушно выслушали отказ, сделали укол и уехали.
В лаборатории устанавливался порядок. Некоторые сотрудники еще прибегали, испуганно заглядывали в кабинет, но, увидев живого и невредимого СССР, приветливо машущего рукой с дивана, спокойно расходились по местам.
— Ну, а теперь, Савелий Сергеевич, — подытожил Шестаков, разливая по химстаканам остатки завлабовского коньяка, — расскажите нам по порядку: как вы оказались на окне. Надеюсь, не из-за дурацкой статьи в газете? Мухин сказал, вы рассердились очень?
Савелий Сергеевич не отвечал. От укола «Скорой» или от коньяка лицо его порозовело, но соображал он, видимо, еще с трудом.
— Извините, пожалуйста, Ми…ха…ил, — с трудом выговорила Таня и покраснела, — а почему нельзя было говорить «Скорой» про окно?
— Видите ли, Та…ня, — так же запнувшись, мягко объяснил ей Шестаков, — если бы мы сказали, что человек сидит на четвертом этаже, ногами на улицу, и вот-вот ахнется вниз, приехала бы со-о-овсем другая бригада…
Замечено, что первым делом влюбленным начинают мешать их собственные имена. Миша и Таня еще не понимали, что с ними случилось, а Мухина, человека тонкой душевной организации, уже раздирала ревность.
— Постойте, наконец, — подал голос СССР, — почему вы все говорите про какое-то окно?
— Как — почему? Мишка же вас в последний момент успел с окна сдернуть! — удивился Толик.
— Меня? — Профессор обвел взглядом сидящих вокруг. Ему показалось, что его разыгрывают.
— Вас, вас, — раздраженно подтвердил Шестков. — Постарайтесь-ка вспомнить, как вас туда занесло? Вспоминайте, вспоминайте. Вы говорили с Мухиным по телефону примерно в… девять двадцать, так, Муха? Сильно сердились, но были еще в сознании.
— Да, да, я рядом стояла, — подтвердила Таня, не сводя с Миши сияющих глаз.
— Та-ак. А уже в девять тридцать две, когда я перезванивал в лабораторию, Таня сказала, что с вами что-то неладно. Мы тут же выскочили с Мухой и увидели вас сидящим на окне. Спрашивается: что произошло за десять минут — с девяти двадцати до девяти тридцати?
— Что? — СССР нахмурился. — Да ничего вроде особенного… Я положил трубку, пошел к себе… — Он задумался.
— Может, на месте будет легче вспомнить? Вы как, встать уже можете? — предложил Шестаков.
— Следственный эксперимент? — понимающе выдохнула Таня.
Шестаков ответил ей такой умопомрачительной улыбкой, что Мухину захотелось немедленно выйти из комнаты, уйти далеко-далеко, а может быть, даже броситься под трамвай.
Толкаясь и наступая друг другу на ноги, все вывалились в коридор.
— Да говорю вам, все было, как обычно…
— Вы себя хорошо чувствовали? — на всякий случай спросил Миша.
— Да, совершенно. То есть я был рассержен, но и только… — Такой же нескладной гурьбой все вошли в комнату Профессора. — Вот здесь я сел… нет, вначале я разорвал газету, вот она в мусорном ведре валяется… — СССР немного смущенно указал на ведро. — Потом с Матильдой поздоровался… нет, вначале надел халат… — Профессор, как сомнамбула, двигался по комнате. Внезапно он остановился, надолго задумался и вдруг с диким криком рванулся к двери «бокса». «Все. Съехал с катушек, — подумал Шестаков. — Сейчас в другое окно сиганет».
Но Савелий Сергеевич никуда бросаться