Избранные произведения в одном томе

отчитывал. А теперь вы меня.
Старый профессор тоже улыбнулся — но одними губами.
— Это что! Погодите, как бы с Кощеем говорить не пришлось…
— С Кощеем? — вполголоса и невольно оглянувшись, проговорил Потёмкин. — Не поминайте всуе. Не ровён час…
— Да уж, Иннокентий Януарьевич может, — зябко передёрнул плечами Решетников. — Он как чует, где его меньше всего ждут. Вот уж точно, Кощей Бессмертный. Он ведь ещё меня учил. Тогда… при царе.
— Сколько ж ему? — наморщил лоб Виктор Арнольдович. — Девяносто? Девяносто пять?
— Девяносто шесть, к вашему сведению, — Решетников принялся протирать очки. — Девяносто шесть, и резвее многих.
— Да уж… — совсем тихо заметил Потёмкин. — Любит он напомнить, что «при дворе трёх императоров служил»… Уж про трёх, верно, преувеличивает, но…
— Нисколько, Витя. Трёх императоров, и не только. — Казалось, Решетников даже рад чуть отвлечься от текущего. — Служить начал при Александре Втором Освободителе, карьеру сделал при Александре Третьем Миротворце, а возглавил один из отделов, как это говорится, «охранки» уже при Николае Втором Кровавом…
— При Керенском Владимира Ильича арестовать пытался, говорят, — усмехнулся Виктор Арнольдович.
— Вот именно. Потом у белых служил, лютовал. Потом не слышно о нём было какое-то время, а уже в двадцать третьем, когда институт снова открывали, я его и встретил. Чуть не упал — стоит, в кителе новеньком, фуражка с околышком малиновым, орден боевого Красного Знамени на груди. Когда только получить успел! И «маузер» на пузе. Именной, от Феликса Эдмундовича. Зачем, спрашивается, нашему Кощеюшке «маузер»?
Потёмкин только фыркнул возмущённо.
— Ладно, — Решетников поморщился, с усилием потёр щёки, словно возвращая себя к реальности. — И в самом деле, не стоит лиха будить. Обратит на это Кощей внимание — век не отвяжемся, а если покажется упырю, что не так мы на него посмотрели, то и в виноватые выйдем запросто… Ладно, давайте-ка по делу, пока капитан ваш мешкает. Так что у нас дальше было?
— Что было… от наблюдателя пошло по инстанциям, а я…
— Ну, договаривайте, Витя, договаривайте, — поторопил Решетников.
— Сообщили мне, — выдавил наконец Виктор Арнольдович.
Решетников снял очки, повертел в руках, протёр лишний раз. Долго и тщательно устраивал их на носу, словно архиточный телескоп.
— Разумно, Витенька, очень разумно. Ученики ваши повсюду, я знаю. И Отцу своему верны.
— Так и ваши, Александр Евгеньевич, тоже, — развёл руками Потёмкин. — И вас тоже… во тьме неведения не оставляют, как видите.
— Вижу, Витя. То и ценю. Ну, а почему эти места вы, друг мой, под присмотром держите, можете даже и не говорить. «Зигфриды» тут полегли, если я ничего не путаю, при прорыве из Корсунь-Шевченковского котла. Вы ж тогда с группой их и останавливали, и орден за то получили… Всё верно?
— Верно, — глухо сказал Потёмкин. — Такое не забудешь. Вот и приглядывал.
Решетников кивнул, снова достал из кармана платок, провёл по лбу и бровям, но Виктор всё равно заметил странное выражение, мелькнувшее в глазах старика.
— В общем, примчались вы сюда, Витя, со всей спешностью. И ребят своих привезли. Хотел бы я знать, что вы там, в министерстве, им наплели, когда командировку подписывали. Впрочем, какая разница. — Он пожал плечами. — Что думаете? Данные сложные, но… всё бывает, в конце концов. Ну, так что же? Напишете, что детишки, мол, на магоснаряд напоролись? На наш или вражеский? — Решетников прищурился за толстыми стёклами очков, посмотрел на зелёный холм и перелесок за ним. На склоне в круге истоптанной зелени что-то темнело. К темному тянулся след из примятой травы. Видно, один из поисковиков какое-то время оставался жив и пытался ползти. — К тому же, похоже, не все там мгновенно погибли. Как раз для «снаряда» и сгодится.
— Вот что в отчёте напишу, то с вами и хотел обсудить, учитель.
— Вы, Витенька, меня в ваши игры не втягивайте, — тотчас же покачал головой Решетников. — Хотите, чтобы я помог, — говорите всё толком, в молчанку не играйте.
— Да я и не играю, — развёл руками Потёмкин. — Просто… снаряд… сами понимаете…
— Понимаю, Витенька, понимаю, — почти ласково сказал профессор. — Никакой это не снаряд, не мина, даже не этот, как его, «гефлюгелтен шрекен». Немцы его только на Сандомирском плацдарме впервые применили… И любой из главка, кто хоть что-нибудь в нашем деле смыслит, на это сразу же внимание обратит. Родилась у меня, признаться, пока сюда ехал, мысль, что это две пачки «хеллишен фледермаус», тандемом если. Но теперь вижу, что нет. Ну, так что же остаётся, Витя?
Потёмкин не отвечал.
— Думаете, «зигфриды»? —