Избранные произведения в одном томе

после паузы спросил старый маг глухо и зло. — Может, не уверены вы, голубчик, были, что добили их, потому и присматривали за округой? А, Витя? Не добили вы их тогда с Герасимовым — может такое быть? Чем их хлопнули-то, напомните?
— Не «зигфрид» это, Александр Евгеньевич, — чуть резче, чем следовало, ответил Потёмкин. — Во всяком случае, не они сами. После всего, чем мы их угостили… Если б уцелели, хоть как, хоть развоплощёнными — половину наших теорий надо в помойку выкидывать. А если уцелели ещё и в истинной плоти — так и вторую половину туда же. Уверен в этом. Потому и вас побеспокоил, что не понимаю, в чём тут дело, пасую. Если б выжили твари — то разве стали бы сидеть здесь, под Корсунем, в полях, шестнадцать лет? Не они это. Я всю ту нашу последовательность до сих пор назубок помню, ночью разбудите — отвечу, не запнусь.
— Не они это… — фыркнул Решетников, в упор глядя на своего успевшего состариться ученика. — Витенька, Витенька, гордыню-то умерьте, покорнейше вас прошу. Нам разобраться надо, что тут происходит, а не спесью мериться. Что последовательность помните — это хорошо, это правильно. Только не надо говорить с такой уверенностью — «не они». Всё, что угодно, может быть, пока не доказано обратное. Презумпция невиновности — она только в юриспруденции хороша, а у нас с вами, дружочек, всё как раз наоборот. Я на вашем месте, Витя, ничего наверняка утверждать бы не взялся. И тогда, в сорок четвёртом, не стоило заявлять громогласно, мол, положили мы «зигфридов» в землю, кто с мечом к нам придёт, и всё прочее.
— Мы их действительно положили, Александр Евгеньевич. Всё совпадало. Ни одна локация ничего не дала. — Потёмкин отвернулся, стараясь скрыть, как задевает его подозрение учителя. Кроме того, было ещё что-то, кроме обиды, — что-то, похожее на гнев, когда штатский, кабинетный, выговаривает боевому офицеру. Ещё и намекает: не солгал ли ты в бумажках шестнадцать лет назад, как солгал сейчас, написав в отчёте, что поисковики умерли мгновенно, а тут прямо на холме лежит парнишка, который метров десять прополз и метров пять травы укатал, пока в агонии бился. Решетников был гением, был его учителем, но никогда — никогда! — Александр Евгеньевич при всех его двадцати по Риману не выбирался дальше лаборатории, дальше Москвы. Не мог он знать, что было тогда, семнадцатого февраля сорок четвёртого, на этом холме под Стеблевом…
Решетников проницательно наблюдал за учеником с печально-понимающей полуулыбкой.
— Локации не дали, это верно, — кивнул он, словно не замечая раздражения и горечи Потёмкина. — Отчёт тогда у вас, Витя, получился на славу, чего уж там. Но, сдаётся мне, не до конца вы там всё изложили. Умолчали о чём-то. И я даже понимаю, почему.
— Да я никогда… — гневно начал было Виктор Арнольдович. — Неужели ж я за орден или, там, за чин…
— Витя, Витя, остыньте. Какие чины, какие ордена? Я хоть в Москве всю войну просидел, а что творилось, знаю. И помню, кто был тогда членом Военного совета фронта, кто работу вашу курировал, кто над душой стоял.
Потёмкин с досадой опустил голову, губы его плотно сжались.
— Кощеюшка наш драгоценный, — почти ласково проговорил Решетников. — Он, умелец наш ненаглядный. И чтец, и дел всяческих швец, и особого совещания игрец, как говорится. И в Военном совете, и в коллегии наркомата, и в особых тройках. На все руки мастер. И не напиши вы в докладе, что, мол, вооружившись теорией Ленина — Сталина, которая непобедима, потому что верна, одолели мы «зигфридов» и в землю навечно закопали, кто знает, что Иннокентий Януарьевич бы измыслил. А он бы измыслил, не сомневайтесь. Уж я-то знаю. Доводилось слышать, что он на других фронтах проделывал. Писал я, помнится, письма, не одно и не два, хороших магов от опалы — в лучшем случае! — спасти стараясь. Ну, что, прав я, Витя?
Решетников полез за пазуху, извлёк плоскую фляжку, аккуратно отвинтил крышечку, глотнул.
— А-ах… хорошо. Стар я стал, Витенька, стар, без лекарства не обхожусь, да ещё и по такой жаре…
Потёмкин мрачно молчал.
Был и впрямь Иннокентий Януарьевич в Военном совете фронта, был. И слушки о нём ходили действительно нехорошие. Да только, когда ты смерти каждый день в глаза смотришь, как-то… по-другому оно всё становится. Нет, ты не забываешься, помнишь, когда во весь голос нужно, а когда шёпотом, потому что не те герои, что глотку рвут, и даже не те, кто в полный рост в атаку поднимается, а те, у кого враги — убиты, а свои — живы.
Страшился ль он, Потёмкин, уже в ту пору орденоносец и в чинах немалых, жутковатого старика, словно и впрямь секрет бессмертия открывшего? И да, и нет. Скорее, опасался, как и все офицеры на фронте, а маги — в особенности. Но не до такой степени, чтобы отчёты и донесения фабриковать.