Избранные произведения в одном томе

— Гилви больше не «подружка», значит, серо-голубые «листки учёта интимных услуг» нести к кому-то другому. Я невольно поморщился.
— Ты чего? — враз всполошилась девушка. Я сказал.
— Вот глупый… я с Мари поговорю, она ломаться не станет. Так погоди, ты хочешь сказать, что раз тебе только и надо было ту бумажку подписывать — ты ко мне и в гости не зайдёшь?
— Зайду, конечно, — стал отпираться я. — Неужто ты думаешь, что я способен от такого варенья отказаться?
— На то моя последняя надежда…
…Мы сидели, пили бесконечный чай с бесконечным вареньем и разговаривали. В каком-то смысле Гилви стала мне ближе — раз она теперь тоже с полным правом носит серебряный череп на рукаве, с ней можно говорить откровеннее, обсуждать офицеров, приказы, солдатские новости и прочее, прочее, прочее…
Она расспрашивала меня о Зете-пять. И я говорил. Мне очень надо было хоть с кем-то поговорить. Об убитых детях. Или монстрах, принявших их вид? Или детях, превращённых в монстров неведомой силой? Это сидело внутри меня, словно заноза в нагноившейся ране, и я выталкивал из себя слова точно так же, как моё тело стало бы выталкивать вонзившийся под кожу острый кусочек щепки.
Я рассказал о Кримменсхольме и пропавших жетонах поселенцев. О раненом Раздва-кряке, о Микки и Фатихе, о погибшем Кеосе. О коричневых, истекающих слизью уродливых телах. Громадных челюстях, перетирающих тело моего солдата. О твари-богомоле на крыше, шевелящихся длинных антеннах, как запомнил я её за миг до того, как бестию разнесла в клочья моя граната. Говорил и о том, что отделение моё, как и вся пятая учебная рота «Танненберга», — десант только по названию, а в остальном даже какие-нибудь ополченские части справились бы лучше.
Гилви охала, ахала, прижимала ладони к щекам, зажмуривала глаза. Она слушала меня, словно древние греки — Гомера или гордые римляне — Овидия с Вергилием.
— А лейтенант-то как? Ничего оказался?..
— А Клаус? Клаус-Мария? Годен на что-нибудь, кроме как чтобы его по заднице лупили?..
— А танкисты? Ничего или уроды?..
— А когда сказали, что бомбу кинут, — они как, все сразу под лавки залезли?..
И так далее и тому подобное.
А я говорил. Мне тогда это было очень нужно. Куда нужнее, чем постель.
И, кстати говоря, в постель Гилви отправиться не предложила. Спросила, просто и прямо:
— Ты сегодня где ночевать собрался?
— В казарме, где же ещё? — пожал я плечами. Больше мне на самом деле идти было некуда. Не покажешься же в Новом Севастополе, где меня каждая вторая собака знает, в имперской форме, с проклятым черепом на рукаве!
— Брось. Я тебе тут постелю, — она сделала шаг к дивану. — Да не красней, не красней, я к тебе приставать не буду, — Гилви рассмеялась, и смех у неё получился почти что натуральным. — Завтра у всех внеплановый выходной. Мне в штаб тоже тащиться не надо. Можно отоспаться. Ты когда последний раз спал вволю, Рус? Чтобы никто не будил, «подъём, обезьяны!» над ухом не орал?
— Я думаю, эти времена мне только мерещились. По-моему, я в армии с самого рождения, — в тон ей ответил я.
Я остался у неё. И у нас ничего не было. Дверь в спальню Гилви оставалась запертой. Изнутри.
Весь следующий день я провёл на тренировочных стендах и в «качалке». Потом отправился в тир. Хорошо, что патронов на учебные стрельбы у нас не жалели. Любой солдат батальона в любое личное время, помимо обязательных занятий, мог явиться сюда и стрелять хоть до посинения.
Заветная мечта любого двенадцатилетнего мальчишки. Или того, кому «всегда двенадцать».
— Славная работа, обер-ефрейтор, — пробасил за моей спиной господин штабс-вахмистр. — Девяносто из ста на пятидесяти метрах, неплохо. Но спорим на сто добрых имперских марок, обер-ефрейтор, что я выбью девяносто пять?
— У меня нет в этом никаких сомнений, господин старший мастер-наставник! Сто марок — слишком много для меня. — Я улыбнулся, стараясь свести всё к шутке.
— Ишь ты! Верно. Ты бы просто потерял сто марок, обер-ефрейтор, — хохотнул вахмистр. — Ну, тогда давай, если ты выбьешь сейчас девяносто пять — с меня двести марок, обер-ефрейтор.
— А если не выбью, господин штабс-вахмистр?
— Поставишь мне пива в «Старой пивоварне». Идёт?
— Так точно. — Я вскинул «манлихер».
Пули пошли кучно и хорошо, я стрелял на выдохе, не спеша, винтовка давно и тщательно пристреляна, и я брал чуть ниже и левее «яблочка» — пятый «манлихер» имеет обыкновение задираться вправо вверх.
Четвёртый выстрел я слегка сорвал, слихачил, едва ли будет больше восьми. Первые три, я не сомневался, стоили каждый не меньше девятки, но теперь запас прочности растаял. Сделал глубокий вдох, осторожно