Избранные произведения в одном томе

гроба.
— Приветствую, товарищи, — проговорил он ласково. — Чуть не опоздал. На прощание не успел, но Витю не проводить — этого я бы себе никогда не простил. Лучший мой ученик, талантище такой, какого этот институт не отыщет ещё лет пятьдесят. А вы, верно, учились у него?
«Серафимы» кивнули одновременно, так что на губах старика мелькнула печальная улыбка.
— Витина выучка, — заметил он, подвигаясь ближе. — Всегда в нём оставалась эта военная струнка. Вы какого года выпуск?
Кто-то опустил глаза, кто-то испуганно обратил взгляд на старосту.
— Тридцать девятого, — ответила за всех Сима. Не осерчают девчонки, что добавила им лишних тройку лет. Выбор невелик. В сорок первом они вместе с Виктором ушли на фронт, Отец вернулся в институт уже в сорок седьмом и только тогда набрал себе новую группу. На выпуск пятьдесят второго, Машин, они никак не походили — слишком хорошо были заметны следы времени, войны и проклятой формулы «ночных ангелов». Оставалось сказаться сороковым и тридцать девятым, чтобы у старичка-профессора не появилось желания спрашивать про выпуск сорок первого и легендарную седьмую группу.
— Воевали, как я погляжу? — деликатно кашлянув, проговорил старичок.
— А вы? — пошла в наступление Нина.
— А мне не довелось, — сокрушённо проговорил он. — Не отпустили. Под замок посадили и охрану приставили. Поверьте, много бы я отдал, чтобы уйти тогда на фронт вместе с Витей. Но не сложилось. А вы на каком воевали?
— На Степном, — буркнула Нина, отводя глаза, чтобы старичок не заметил в её взгляде мелькнувшей искры презрения к тыловой крысе. «Захотел бы, нашёл путь на передовую. Теперь все, кто в кабинетах пересидел, языками цокают, что повоевать не успели», — буркнула себе под нос Громова, но Лена Солунь толкнула её локтем. Нина насупилась и уставилась в окно, за которым проплывали пыльные ветви лип.
Симе досадно было, что такой разговор зашёл здесь, над гробом. От повисшей тишины и тяжести невысказанных слов воздух словно сгустился, и лицо Отца вовсе казалось восковым, ненастоящим. Не могла эта парафиновая кукла быть их Учителем. Не могло в этой оболочке не остаться ничего, что она так любила. След его злого и ироничного ума в складке у губ, отпечаток силы в изломе бровей — смерть словно стёрла всё, сделав лицо Виктора безразличным и жестоким. Сима не хотела запомнить его таким. Она перевела взгляд на старика-профессора, стараясь припомнить, где она видела его лицо. Но так и не смогла.
— Всегда он был такой, — задумчиво проговорил, словно ни к кому особенно не обращаясь, старенький профессор, — решительный. Говорят, узнал, что, возможно, нашли останки его любимой седьмой группы где-то на Смоленщине. Другой бы послал магов помладше разведать, зная, какой силищи была группа, дивизию б пригнал. Другой кто, но не Витя. Уж очень он их любил. Даже и мёртвых всё защитить пытался. Как раз пришёл ко мне перед той поездкой, посидел недолго. Словно прощался… — Старик смешно наморщил нос, словно стараясь удержать слёзы. — Сильно оказалось проклятье, что девчат героических погубило. Эх, Витя-Витя… Всегда ты был такой, если уверился, что прав, — очертя голову в омут прыгал…
— Да не один, — буркнула Юля Рябоконь, глядя в окно невидящим взглядом — лишь бы не на гроб и не на старичка, расчувствовавшегося так не к месту.
— Вот и умер ты, Витя, за других. Пусть ценой жизни, а нашёл…
— Кого? — удивлённо подняла глаза Сима. Все остальные встрепенулись, посмотрели на старика. На мгновение, всего на долю секунды показалось «серафимам», что профессор обманул их — не был ни старым, ни немощным, ни сентиментальным. Его голубые выцветшие глаза смотрели внимательно, мудро, понимающе.
— «Ночных ангелов» своих он нашёл, — проговорил старичок и вновь зашевелил носом, зашмыгал, приложил к глазам белоснежный платок. — Останков почти нет, говорят, но по магометрии ошибки быть не может. Отыскалась наша легендарная седьмая группа. Сколько лет… Кто ж знал, что для того, чтобы девчат по-человечески похоронить, нам тебя, Витя, схоронить придётся…
Он умолк, погрузившись в скорбь, лишь изредка сопел и промакивал платочком глаза.
Маша приехала на кладбище. Всё такая же золотистая и худенькая, только грустная и какая-то другая. Словно свет, что всегда горел у нее внутри, кто-то выключил. И от этого взгляд Рыжей стал тяжёлым и задумчивым. А может, одёрнула себя Сима, только показалось. Может, это отразились в глазах подруг кладбищенские тени, серые надгробия, холодный осенний лес.
Едва все выбрались из автобусов, пошёл мелкий дождь, земля под ногами пропиталась водой. Рабочие с трудом подняли мешковину, закрывавшую приготовленную могилу.