Избранные произведения в одном томе

из управы, я знал почти всех. И они почти все знали меня. Многие не раз бывали в нашем доме, многие — добрые знакомые отца, некоторые так и вовсе друзья семьи…
Тем не менее я щёлкнул каблуками и лихо, по-уставному, отрапортовал, что готов отправиться немедленно.
— Немедленно ты будешь писать рапорт о случившемся, обер-ефрейтор, — остановил меня комендант. — Твой патруль тоже. Мне нужно как можно больше свидетельских показаний, чтобы идти к голове. Ну, теперь-то я его прижучу! С таким-то материалом!.. — Он злорадно потёр руки.
Я стоял, совершенно закаменев. Перед глазами — падающая Далька. Закрытые глаза. Помертвевшее лицо. Оставалось только надеяться, что она на самом деле не успела наглотаться газа.
Продержали нас в комендатуре чуть ли не полночи. Со всех снимали показания. Меня заставили писать подробный рапорт. Составили два акта о списании «четырёх гранат газовых, полицейского образца, модель G-8, заполнение — газ кратковременного раздражающего действия…» и выполняли прочие «следственные действия».
На следующее утро меня вызвал наш ротный. Гауптманн Мёхбау, который, по словам командира «Танненберга», терпеть не мог секуристов. Уж не знаю, так ли он сильно их не любил, но, во всяком случае, мой старый знакомый из нашей сигуранцы там имел место. Вместе с моим лейтенантом Руди. Я ожидал мрачной гримасы на лице последнего — однако тот выглядел, словно ничего не случилось.
Всю ночь, вернее, её остаток, я не спал. Имя Дальки гремело в опустошённом мозгу, словно чёрный каучуковый мячик, ударялось о кости черепа, отлетало обратно, и так — без конца. Что я наделал? В кого превратился? Никто не будил во мне зверя — я сделал это сам. По собственному желанию. Никто не мог помешать мне уклониться. Спортивное карате Дальки не шло ни в какое сравнение со свирепой школой десантного рукопашного боя, где смешались все стили и направления, подчинённые одной-единственной цели — убить противника. Любыми средствами и за минимально возможное время.
Тем не менее к командиру роты я явился в надраенных до солнечного блеска ботинках, отутюженной форме и при всех положенных регалиях с аксессуарами.
Мёхбау окинул меня взглядом и явно остался доволен. Я выглядел, как и подобает молодцу-десантнику.
— Садитесь, обер-ефрейтор. Курить не предлагаю, знаю, ты не куришь. Вот, риггмейстер, — кивок в сторону безопасника, — риттмейстер хотел бы с тобой переговорить. Я настоял на своём присутствии, как твой ротный командир. И твой взводный тоже здесь. На тех же основаниях.
— Я готов отвечать на вопросы, господин гауптманн!
— Вопросы буду задавать я, — прошелестел секурист, подаваясь вперёд и глядя на меня плотоядно, аки удав на кролика.
Конечно. Как же они могут обойтись без своей любимой кодовой фразы! «Вопросы здесь задаю я», «если вы ещё на свободе — это свидетельство не вашей невиновности, а нашей недоработки», и так далее и тому подобное.
— Я готов, господин риттмейстер!
— Скажите, обер-ефрейтор… в вашем рапорте в комендатуре, возможно написанном в состоянии сильного душевного волнения, нет чёткого указания причины ссоры с посетителями трактира «Старый маг».
— Господин риттмейстер, эта причина мной указана, как я считал, достаточно чётко. Нас стали называть…
— Не трудись повторять, обер-ефрейтор. Я всё это читал. У меня вопрос — кто конкретно стал называть?
Ага, вот оно. Наверняка наблюдали. Думаю, Далькино лицо они хорошо разглядели. Ну что ж, вот тебе ещё одно доказательство, что в нашем деле нельзя оставаться чистеньким. Белые одежды тут не годятся.
— Господин риттмейстер… это очень личное.
— И всё-таки? — Голос секуриста зазвенел металлом.
— Это была моя девушка. Моя бывшая девушка. С которой мы расстались перед тем, как я ушёл в армию.
Лейтенант с Мёхбау переглянулись, и, я клянусь, на их лицах читалось что-то вроде отвращения. Ну да, конечно. Я раскололся сразу же, даже не попытавшись выгородить дорогого для меня человека. О, эти русские!
— О как! — Кажется, я сумел удивить безопасника. — Значит, ваша бывшая девушка, обер-ефрейтор. Прекрасно. Далия Дзамайте, если не ошибаюсь?..
— Так точно, — проговорил я голосом, каким только и произносить последние слова заупокойной службы. «И больше уже открывать нельзя…»
— Замечательно. Превосходно. Великолепно. И что же произошло потом? Когда она напала на вас вторично?
— Я был вынужден защищаться. Сбил её с ног.
— Ещё лучше. Нападению на военнослужащего Имперских Вооружённых сил дан достойный отпор. Но почему же вы не предприняли никаких мер к её задержанию?
— Господин риттмейстер! Как я уже имел честь докладывать,