Избранные произведения в одном томе

скарб. Его оказалось совсем немного. Так и осталась гостьей с парой платьев в шкафу и фанерным чемоданчиком в углу. И где было обзавестись гардеробом? Выходила редко, опасаясь попасть на глаза знакомым, которые могли узнать старосту «героической седьмой». Серафима Сергеевна Зиновьева была в каждом букваре — та, прежняя. С открытым, прямым взглядом и пшеничной косой на груди — до пояса. Косу Сима хотела остричь, но не смогла, жалко стало. Оставила, но уж больше не носила по-девичьи, забирала в тугой узел. Удивительно быстро успокоилась непривычная к гневу и обиде душа, схлынула кармановская злоба, ненависть. Простить оказалось легче, чем забыть. Приходили во сне военные дни — они ко всем приходят. К кому Сталинград, к кому — блокадная зима, к кому — какой-нибудь неглубокий сырой окоп под безымянным украинским хутором. Симе снилось разорванное вспышками небо над Кармановом, грохот зениток, снился полёт, когда они все, как единая воля, обрушивались на врага. А потом приходила душная тьма болота и страх, что в следующий раз не сумеешь сбросить крылья, навсегда потеряешь себя в топком мареве созданного формулой полусна. Когда она кричала, обрывая руками с плеч незримые перья, Виктор будил её и долго держал в объятьях. Прощения просил.
Сима простила много раньше. В тот день, когда принесла Учителю Сашкин крестик. Бросила на стол, хлопнула дверью. Потом прислонилась к стене и заплакала, не чувствуя больше сил идти. Ощущение того, что всё прошло, прожито, похоронено, нахлынуло высокой волной, едва не сбивая с ног. Что высказано всё и отрезан широкий кровоточащий ломоть прошлого. Что отдан последний долг памяти и дружбы. Легко стало и пусто.
Она услышала его шаги — Виктор слишком припадал на раненую ногу, чтобы приблизиться бесшумно. Не стала отнимать руки от лица, не отодвинулась, не убежала. Просто пришло сознание того, что и он достаточно пережил, чтобы получить своё прощение. Не перед ней Учителю держать ответ, нет у неё права судить, но есть сила прощать.
— Куда ты теперь? — только и спросил Виктор, остановившись в шаге от бывшей ученицы. — Останешься?
— Зачем? — задала она наконец вопрос, что тлел в душе все эти годы. Вопрос, ответов на который было столько, что месяцы нужны — облечь в слова их все. Но Виктор нашёл тот, который заставил её остаться.
— Если ты не простишь, мне ничьего другого прощения не нужно.
…Зачарованная воспоминаниями, Серафима опустилась на стул, поставив на пол чемоданчик. Всё здесь напоминало о нём, и трудно было смириться с мыслью, что Вити больше нет. Сима, задумавшись, касалась пальцами затянутой зелёным сукном столешницы, блестящей медью лампы под плафоном матового белого стекла, письменного прибора, его бумаг, его карандашей. Карандаши у Учителя всегда были отточены так остро, что неосторожному гостю впору пораниться, но в квартире Потёмкина не было неосторожных гостей. Все были сплошь осторожные, говорили негромко и только по делу, распластав на зелёном сукне карты и расчёты. Сима слушала, стараясь не попадаться на глаза. А после Виктор всегда советовался с нею, и они за полночь вместе сидели над теми же картами, и Учитель слушал её внимательнее, чем своих высоких гостей.
Серафима настолько погрузилась в свои мысли, что внезапная трель дверного звонка заставила вздрогнуть, смахнуть со стола подставку с горстью карандашей. Сима торопливо подобрала их и кинулась открывать, но в последний момент засомневалась — надо ли? Оставить ключи у соседки — и в Карманов. Нечего теперь делать гостям в квартире профессора Потёмкина, потому что самого профессора больше нет. Пусть учатся жить без него.
Звонок ожил во второй раз и звенел чуть дольше и настойчивее, словно стоящий на пороге был уверен — ему откроют.
За дверью обнаружился тот самый невысокий старичок-профессор. Он церемонно склонил голову, держа в руке шляпу, и попросил позволения войти.
— День добрый, покорнейше прошу простить меня, что прежде не представился. Решетников, Александр Евгеньевич.
— Очень приятно, — отозвалась Сима, не торопясь представляться. Да и как тут представиться? Кем она была в жизни Виктора? Зинаидой Ивановой, домработницей. — Вам Виктор Арнольдович бумаги оставил? Давайте я поищу.
Она отвернулась, скрывая от проницательного и мудрого взгляда знаменитого мага своё замешательство. Прошла в кабинет.
— Может статься, и оставил. Виктор Арнольдович — он предусмотрительный был. Но вы не беспокойтесь, дорогая моя, я ведь старик. А старики никуда не торопятся. Разве вот чаю стакан, — Решетников улыбнулся ободряюще. Сима неловко повернулась к столу, где в ящике хранились подписанные аккуратным летящим почерком Учителя большие конверты с документами,