Избранные произведения в одном томе

а уж тогда — прав старик Решетников — ноги их больше не будет в Карманове. Может, стоило раньше возвратиться, но не хватило сил ни у одной из оставшихся восьми. Сима всегда была самой сильной, и то — не вернулась, пока сам Карманов не позвал их, настойчиво и сурово, как зовёт к станку заводской гудок. Как зовёт боевая труба, звук которой, разметав в клочья самый сладкий сон, в одно мгновение вырвет тебя из постели, заставит одеться, пока горит тоненькая командирова спичка, и поставит в строй.
Сима бросила взгляд на лица подруг. На всех читалось одно: «Неужели снова?»
Неужели проснулось, заворочалось в Кармановском болоте прошлое? Потянулось смрадными щупальцами к их — нет, не счастью — покою. Простенькой, как ситцевое платье, мирной жизни.
Вагон покачивало из стороны в сторону, изредка встряхивая, так, что звякала ложечка в стакане Лены. Нина всегда вынимала ложку, как только размешает сахар в чае, а Сима и вовсе пила без сахара. Будь здесь Нелли, она попросила бы взамен стакана в подстаканнике с Кремлём кружку, а Поленька затребовала бы дольку лимона, а не окажись того — устроила выволочку мальчику-проводнику, а потом флиртовала бы с ним в тамбуре до самого Карманова. У Рощиной были бы бутерброды с маргарином и домашний варёный сахар, колотый неровными кусками. А Ольга Колобова ела бы этот сахар с таким хрустом, что остальные невольно чаще прихлёбывали чай.
Но Нелли предстояло ассистировать на нескольких сложных операциях. Новый главный хирург, присланный из министерства, оказался сильным магом и тотчас углядел Нелькины шестнадцать по Риману, а может — заметил её чёрные глаза и решил, что не дело магу такого порядка утки мыть. Отправил на курсы, а теперь и в операционную с собой решил брать.
— Ведь это шанс для меня, девчонки, людям помогать. Жизни спасать. Пока мы «серафимами» были, я стольких погубила, что они у меня на душе как жернов! — оправдывалась Ишимова, шагая возле вагонной двери, пока поезд набирал ход. — Вы не держите зла. Если поймете, что плохо в Карманове, телеграмму пришлите, и я тотчас… А так, ведь впервые за столько лет вот она, мечта…
Нелли растерянно посмотрела на свои ладони, словно видела в них уже спасённую своим даром жизнь, хотела сказать что-то ещё, но колёса стучали всё веселей. И вскоре тоненькая фигурка «грузинской княжны» на полупустом перроне стала не больше карандаша, потом — не крупнее спички, а после и вовсе скрылась из виду.
Остальные не пришли даже проводить. Поленька сразу сказала, что и к поезду кармановскому не приблизится, но обещала, что если понадобится узнать что-нибудь, сделает возможное и невозможное. И Серафима посочувствовала тем, кто встанет на пути у высоких Прасковьиных каблучков.
Юля, как вышла из кафе, вспылив, так больше и не давала о себе знать. Не простила. «Совесть и сердце ей судья», — решила для себя Сима и зла на подругу не держала. Во многом была Юля права. Все грехи за собой Сима признавала, первейший из которых — любовь к Виктору. И от неё даже сейчас, когда нет его, когда он в земле, она не сумела бы отступиться.
Оля Рощина поехала домой, к мужу.
— Вы уж простите, девчата, мне нынче есть что терять, — сказала она, теребя пальцами край косынки на полной груди. — Серёжа без меня никуда. Уж такой он у меня. А в Карманове… ну что там может плохого приключиться, если нас там уже нет… Да и… не могу я туда, без Оли…
Всех простили. Всё поняли. Поцеловались и обнялись на прощание. Обрубил кровоточащие нити былого родства гудок паровоза.
И теперь в купе их было трое. На салфетке стояли три стакана чаю. Лежала рядом Нинкина ложечка.
Решили ложиться, как только парнишка-проводник принёс постель. Несмотря на жару, бельё было влажным и пахло старостью. Но подруги наскоро, торопливо затолкали в наволочки тощие подушки и забрались на свои полки.
В вагоне погасили свет. Понемногу стих шум в соседних купе, и в конце концов воцарилась такая тишина, что, казалось, слышно, как точит всех троих одна и та же неотвязная страшная мысль.
— Неужели Сашка?! — выговорила наконец за всех Лена. — Думаешь, всё это время она была там?.. Живая?
— Нет. — Сима села на своей полке, стала шарить ногой под столиком, отыскивая туфли. — Не может её там быть! Другое это! Только не знаю, наше или исконное, кармановское. Помнишь, какой там мшаник крупный?
— Как не помнить, — усмехнулась Нина, ожесточённо взбивая подушку, которая от этого, казалось, стала ещё тоньше. — Хорошо, что он на нас вышел, пока мы ещё крылья не сбросили. Ну и попалили мы зелёному хвост!
— Думаешь, мшаник станет ни с того ни с сего людей ломать? Да ещё так… — не унималась Лена. — Уж очень на… наше похоже.
— Может быть. — Сима задумалась, позволяя мыслям