Избранный

горле к железной коновязи
на углу дома. Больше никаких хождений, никакой перемены позы, если только ему не
нужно было облегчиться или спрятаться в укрытие. Грубая кожа на шее натерла
больные мозоли на коже, и поскольку ошейник никогда не снимался, язвы так и не
исцелялись. Но он давно научился терпеть.
Вся его сознательная жизнь сводилась к терпению.
Подбирая колени к худой груди, он обхватил руками кости ног и задрожал. Его
облачение сводилось к старому потертому шерстяному плащу кормилицы и паре
мужских брюк столь огромного размера, что он мог подвязать их под мышками веревкой.
Ноги его оставались голыми, но если держать их под плащом, они не мерзли.
Ветер порывисто дул меж голых деревьев, и этот звук напоминал вой волка, и Кор
расширившимися глазами всматривался в движущуюся тьму на случай, если услышанный
им звук действительно имел волчью природу. Он до ужаса боялся волков. Если за ним
придет один и целая стая, то он окажется съеденным, он в этом совершенно уверен,
цепь не позволяла ему сбежать на деревья или дотянуться до двери дома.
И он не верил, что кормилица спасет его. Иногда он вполне был уверен в том, что
она приковала его в надежде, что его сожрут. Его смерть от дикой природы освободит
ее, и в то же время, если так случится, это будет не ее вина.
Он не знал, перед кем она несла ответственность. Если мамэн отреклась от него,
кто платил за его содержание? Отец? Этот мужчина никогда не признавал его, и уж
точно не появится…
Зловещий вой пронзил ночь, и Кор съежился.
Это ветер. Это должен быть… просто ветер.
Ища что-нибудь, чтобы успокоиться, он уставился на озерцо теплого желтого
света, лившегося из единственного окошка домика. Подрагивавшее представление света
и теней разыгрывалось в переплетенных зарослях мертвого малинника, окружавшего
дом, отчего колючие ветки двигались как живые — и он старался не видеть ничего
зловещего в этом постоянном движении. Нет, вместо этого он задержал взгляд на свете
и попытался представить себя внутри, перед очагом, греющим руки и ноги, как его
слабые мышцы сбрасывают тургорное напряжение — защитную реакцию на холод.
В своих тщетных мечтах он представлял, как его кормилица улыбается ему,
протягивает руки, призывая его уютно устроиться в безопасности рядом с ним. Он
фантазировал, как она гладит его волосы и не обращает внимания на то, что они
грязные, предлагает ему еду — неиспорченную и нетронутую. Потом он бы выкупался,
очистив свою кожу и сняв с шеи ошейник. Мази смягчили бы его боли, а потом она
сказала бы ему, что его несовершенство не имеет значения.
Она простила бы ему его существование и прошептала бы, что его мамэн на
самом деле любит его и скоро за ним придет.
И тогда он наконец-то уснул бы беспробудным сном, страданиям пришел конец…
Очередное завывание ветра прервало его раздумья, и он поспешил вернуться в
реальность, вновь всматриваясь в заросли и стоящие скелеты деревьев.
https://vk.com/vmrosland
Так было всегда, это метание между ощущением необходимости осознавать свое
окружение на случай нападения… и его поисками убежища в мыслях, чтобы избежать
того факта, что он ничего не мог поделать, чтобы спасти себя.
Прижав голову к плечу, он снова зажмурил глаза.
Он тешил себя еще одной фантазией, хотя и нечасто. Он притворялся, что его
отец, о котором кормилица никогда не говорила, но которого Кор представлял
беспощадным борцом за благо расы, приехал на боевом коне и спас его. Он представлял,
как великий воин обращается к нему, зовет к себе и сажает высоко в седло, с гордостью
называя его «сыном». Они пустятся вскачь галопом, и грива будет хлестать Кора по
лицу, когда они отправятся на поиски приключений и славы.
На самом деле это было так же маловероятно, как и то, что его с
распростертыми объятиями примут в дом…
Вдалеке послышался топот лошадиных копыт, возвещающий о чьем-то
приближении, и на мгновение его сердце встрепенулось. Он как по волшебству заставил
появиться свою мамэн? Своего отца? Неужели невозможное таки свершилось…
Нет, не всадник. Это был невероятный экипаж, достойный королевских особ, с
блестящим золотым корпусом и подобающей парой белых лошадей. Сзади даже ехали
лакеи, а впереди сидел кучер в униформе.
Это был член глимеры, аристократ.