Изумруды к свадьбе

Я ответила: «Потому что для ребенка вполне естественно быть немного своенравным, как ты это называешь. Женевьева упряма и своевольна, но я не буду наказывать ее за это». «Не наказывать – значит портить ребенка, – загремел он. – Если она шалит, ее следует бить!». Я ужаснулась, но осмелилась возразить: «Ты не прав, папа. Я с тобой не согласна. Я не буду бить Женевьеву. Как и никого из своих детей». Он с изумлением воззрился на меня, и я выпалила: «Да, папа, у меня будет ребенок. На этот раз мальчик, надеюсь. Я буду молиться, и ты тоже должен молиться». Его губы скривились: «У тебя будет ребенок…» Я радостно подтвердила: «Да, папа. И я счастлива, счастлива, счастлива!» «У тебя истерика», – сказал он.
А я чувствую, что хочу танцевать от радости. Но тут папа вдруг вцепился в стол и стал медленно сползать на пол. Я подхватила его, не дав упасть. Я поняла, что ему стало плохо, и позвала Лабиссов. Они прибежали и уложили его в постель. Мне самой стало дурно. Они послали за моим мужем, и тогда я узнала, что мой отец серьезно болен. Я подумала, что он умирает…
Это случилось два дня назад. Папа все время зовет меня. Ему хочется, чтобы я сидела рядом с ним. Доктор не возражает, считая, что так далее лучше для больного. Я все еще в Каррефуре. Мой муж тоже здесь. Я сказала ему: «Это произошло с ним, когда я сказала, что у меня будет ребенок. Наверное, у него был шок». Муж успокоил меня: «Твой отец болен уже давно. Это удар, и он мог случиться в любое время». «Но, – сказала я, – папа не хотел, чтобы у меня были дети. Он считает, что это грех». А муж: ответил, что я не должна волноваться, потому что волнения вредят ребенку. Он очень доволен. Я знаю, что доволен, потому что больше всего на свете хочет иметь сына…
Сегодня я сидела с папой. Мы были одни. Он открыл глаза, увидел меня и прошептал: «Опарина, это ты, Опарина?» А я сказала: «Нет, это Франсуаза». Но он продолжал произносить «Опарина», и я поняла, что он путает меня с моей мамой. Я сидела около его постели, вспоминая о тех днях, когда она была еще жива. Мне не приходилось видеть ее каждый день. Иногда она надевала послеобеденное платье с лентами и кружевами, и мадам Лабисс привозила ее в гостиную. Она сидела в своем кресле на колесиках, но говорила мало, и я всегда думала, какая она странная. Но мама была очень красивой. Даже ребенком я понимала это. Она выглядела как та кукла, которая у меня была когда-то: лицо гладкое и розовое, без единой морщинки. У нее была тонкая талия, хотя она казалась полной и округлой.
Я сидела у постели папы, думая о ней и вспоминая, как однажды вошла и застала ее смеющейся, смеющейся так странно, будто она не могла остановиться. Тогда мадам Лабисс отвезла ее обратно наверх, в ее комнату. Я знала эту комнату, потому что однажды была там. Я поднялась по лестнице, чтобы побыть с нею. Она сидела в кресле. Ее ноги, обутые в маленькие бархатные тапочки, стояли на скамеечке. Я помню, что в комнате было тепло, а на дворе шел снег. Очень высоко на стене висела лампа, а вокруг нее была предохранительная решетка, такая же, как в моей детской. И еще я обратила внимание на окно, потому что здесь было только одно окно – без занавесок, но с железной решеткой. Я подошла к маме и села у ее ног. Она ничего не сказала, но ей понравилось, что я была рядом, потому что она стала гладить мои волосы, ерошить их, дергать. И вдруг опять начала смеяться тем странным смехом, который я уже слышала.
Вошла мадам Лабисс, увидела меня и велела мне тотчас уйти. Потом она рассказала об этом Нуну, меня побранили и сказали, чтобы я никогда больше не поднималась по этой лестнице. Поэтому я видела маму только, когда она бывала в гостиной.
Папа продолжал звать Онорину, я сидела рядом, предаваясь воспоминаниям. Внезапно он воскликнул: «Я должен идти, Опарина. Я должен идти. Нет, я не могу остаться!» Затем он принялся молиться: «О, Господи, я слабый и грешный человек. Эта женщина искушает меня, и из-за нее я стал грешником. И вот пришло возмездие. Ты подвергаешь меня испытаниям, о, Господи. А я, твой несчастный слуга, предал Тебя… семежды семьдесят раз предал Тебя». Я сказала: «Папа, все в порядке. Это не Опарина. Это я, Франсуаза, твоя дочь. И ты не грешник. Ты всегда был хорошим человеком». «А? Что такое?» – недоуменно спросил он. И я продолжала разговаривать с ним, пытаясь успокоить…
В эту ночь я многое узнала о своем отце. Он стремился к непорочной жизни, хотел стать монахом, но какая-то чувственная жилка в нем воевала с его благочестием. И он страдал от постоянной пытки… ибо знал о своей чувственности и пытался подавить ее. Затем он встретил мою маму и страстно захотел ее. Отбросил мысль о монастыре и женился. Но, далее женившись, пытался подавлять в себе желание, а когда потерпел в этом неудачу, стал презирать себя. Я представляла