Изумруды к свадьбе

до холодной стены и уже через несколько секунд поняла, что это вовсе не проход и идти некуда. Это было просто небольшое углубление, выбитое в толщине стены.
Я повернулась и услышала странный звук. Женевьева выбралась из камеры и уже втаскивала лестницу наверх.
– Вы так любите прошлое, мадемуазель, – хихикнула она. – Вот оно перед вами, пожалуйста. Де ла Тали до сих пор оставляют свои жертвы умирать в этих камерах забвения.
– Женевьева!
– Вы – лгунья! – вскричала она пронзительным голосом. – Но, возможно, вы даже и не знаете об этом. А вот теперь мы посмотрим, боитесь ли вы привидений или нет!
Дверь ловушки с грохотом захлопнулась. Меня сначала буквально ослепила абсолютная темнота, но потом мои глаза постепенно привыкли. Однако прошло еще несколько секунд, прежде чем до меня начал доходить весь ужас моего положения.
Девочка, очевидно, задумала это еще вечером, когда отец велел ей показать мне замок. Она меня, наверное, скоро выпустит. Единственное, что от меня требуется, это сохранять достоинство, не признаваться даже самой себе в том, что я начинаю впадать в тихую панику, и просто ждать, когда меня выпустят.
– Женевьева! – позвала я. – Откройте немедленно дверь!
Я знала, что мой голос не может быть услышан, – огромные каменные плиты над моей головой были слишком толстыми. Да и какой был бы тогда смысл в этих камерах забвения, если бы наверху можно было услышать стенания и вопли жертв. Само название камеры уже предполагало судьбу тех, что сюда попадал. О них просто забывали!
Как глупо, что я поверила ей. Ведь я сразу определила характер Женевьевы, когда впервые встретилась с ней, и тем не менее позволила обмануть себя. А вдруг это нечто большее, чем ее каприз? А вдруг она просто безнравственна или больна?
Я вдруг с ужасом спросила себя, а что будет, когда меня хватятся? Но когда хватятся? Не раньше обеда, который вечером на подносе должны принести мне в комнату, или если вдруг ко мне придут, чтобы передать приглашение к обеду со всей семьей. И тогда… все эти долгие часы я должна провести в этом отвратительном и ужасном месте?
Тут мне в голову пришла еще одна мысль. А что, если она пойдет ко мне в комнату, спрячет все мои вещи, и все подумают, что я уехала? Она может даже написать записку, объясняющую мой отъезд тем, что я не была довольна оказанным мне приемом и что меня больше не интересует перспектива работы над картинами.
Способна ли Женевьева на такой поступок? Возможно, да, ведь она дочь убийцы! Но правда ли это? Ведь я почти ничего не знала о той тайне, которая была связана с супругой графа, – все, что я знала об этом, было покрыто мраком. Но девочка вела себя очень странно, и теперь я была уверена в том, что она способна на все.
В первые минуты почти панического состояния я чуть-чуть поняла, что должны были испытывать жертвы, когда оказывались в этом ужасном месте. Падая, они, наверное, повреждали себе конечности. Я, по крайней мере, спустилась по лестнице и была жертвой шутки, а они – жертвами мести. А это совсем другое дело. Скоро дверь ловушки откроется и в проеме люка появится голова девочки. Я должна вести себя с ней очень холодно и жестко, но ни в коем случае не показывать виду, что меня охватила паника, и сохранять достоинство.
Я села на пол, прислонившись спиной к каменной стене, и уставилась на крышку люка. Потом я попыталась рассмотреть время на своих часах, приколотых к блузе. Мне это не удалось, но оно шло минута за минутой. Нет смысла утверждать, что я не испытывала страха. Само это место вселяло чувство ужасающей обреченности, – воздух был невероятно спертым, заставляя задыхаться. И я знала, что я, всегда так гордившаяся своей выдержкой и спокойствием, готова вот-вот впасть в настоящую панику.
Ну зачем я прибыла в этот замок? Было бы гораздо лучше, если бы я нашла себе вполне респектабельную должность гувернантки, на роль которой так хорошо подходила. Было бы гораздо лучше, если бы я отправилась к кузине отца Джейн. Ухаживала бы за ней, читала ей книги, выслушивала бы по сто раз в день ее постоянные напоминания о том, что являюсь всего лишь очень дальней родственницей.
Я хотела бы иметь возможность жить тихо и спокойно, без всяких волнений, независимо от того, как долго продолжалось бы такое существование. Как часто я говорила себе, что лучше умереть, чем вести рабскую жизнь, и думала, что вовсе не лукавлю. Теперь же я была готова променять свою независимость, свою преданную делу жизнь – все что угодно – на возможность остаться живой. Я никогда не могла бы себе представить, что такое возможно, но только до сего момента. Насколько же хорошо я знала себя? Не могло ли случиться так, что та защитная оболочка, за которой я пыталась спрятаться,