Изумруды к свадьбе

что была.
– Вы ошибаетесь. Это было уже очень старое платье. А новое… э-э-э…
– Вижу, оно вам не понравилось.
– Не в этом дело. – И опять в моем голосе прозвучала некоторая жесткость, вызвавшая у него улыбку.
– Да? А в чем же тогда?
– В том, что я даже не допускаю мысли оставить его у себя.
– А почему?
– Потому что в этом нет необходимости.
– Мадемуазель Лоусон, будьте откровенны и лучше скажите, что не считаете возможным принять от меня… предмет одежды… Вы это имеете в виду?
– Нет, совсем нет, это меня как раз не волнует.
Он снова сделал рукой этот сугубо французский жест, который мог означать все, что угодно: «Не знаю. Я просто не могу себе представить, как можно угадать то, о чем вы можете думать. Я всего лишь хотел найти причину: почему бы вам не принять замену тому, что было испорчено».
– Но это же платье!
– А чем платье отличается от каких-либо других предметов?
– Это же сугубо личная вещь.
– Ах вот что! Сугубо личная! Если бы я испортил один из ваших растворов, вы бы разрешили мне восполнить потерю? Или это просто потому, что платье… нечто, что вы будете надевать… нечто очень интимное, скажем так?
Я не могла даже смотреть на него. В его глазах светилось тепло, которое вызывало во мне большое беспокойство. Избегая встречаться с ним взглядом, я отвернулась и сказала:
– Не было необходимости вообще беспокоиться о возмещении уничтоженного платья. В любом случае зеленое бархатное стоит значительно дороже, чем то, которое оно было предназначено заменить.
– Ценность вещи – понятие относительное. Черное платье, похоже, было для вас куда более дорогим, чем зеленое. И поэтому вы были так опечалены его потерей и не хотите принять новое.
– Мне кажется, что вы поняли все совершенно неправильно.
Он быстро подошел ко мне и положил руку на плечо.
– Мадемуазель Лоусон, – мягко проговорил он, – вы очень меня огорчите, если откажетесь принять его. Ваше платье было испорчено членом моей семьи, и я желал бы возместить эту потерю. Не откажите мне в любезности…
– Ну, раз вы ставите вопрос таким образом…
Он убрал руку с моего плеча, но все еще продолжал стоять совсем близко ко мне. Я чувствовала себя очень неловко, но в то же время испытывала невообразимое счастье.
– Так вы согласны? Вы очень великодушны, мадемуазель Лоусон.
– Это вы очень великодушны. Не было необходимости…
– А я повторяю, что необходимость была.
– …возместить испорченное платье таким необычным способом, – закончила я начатую фразу.
Граф неожиданно рассмеялся, и я поняла, что никогда раньше не слышала, чтобы он так смеялся. В его смехе не было ни горечи, ни издевки.
– Надеюсь, что придет день, когда мне будет позволено взглянуть на вас в этом платье.
– Но у меня вряд ли будет повод надеть его.
– Но поскольку платье есть, то придется придумать повод, чтобы вам пришлось его надеть.
– Не представляю, что для этого можно придумать, – ответила я, чувствуя, что, по мере того как я пыталась бороться и скрывать нарастающее волнение, мой голос становился все жестче и холоднее. – Я только хотела сказать, что в этом не было необходимости, но вы тем не менее были очень любезны. Я принимаю платье и благодарю вас за щедрость.
Я направилась к двери. Но он, оказавшись там раньше меня, уже распахнул ее передо мной и слегка опустил голову, чтобы не было видно выражения его глаз.
Когда я поднялась к себе в комнату, чувства переполняли меня сверх всякого предела. Следовало проявить благоразумие и попытаться немедленно разобраться в них. Благоразумие, которого сейчас у меня не было и в помине.

Мой интерес к графу и его делам придал моей жизни некую целенаправленность. Каждое утро я теперь просыпалась с чувством какого-то ожидания, говоря себе, что не исключено, что именно сегодня я узнаю что-нибудь новое, начну его лучше понимать, а может быть, и найду нить, которая поможет мне найти ответ на вопрос, является ли он убийцей.
А граф вдруг без всякого предупреждения уехал в Париж и, как я слышала, собирался вернуться только к Рождеству, когда в замок соберется много гостей. Вот тогда я буду в курсе всех событий, решила я, но буду наблюдать их как бы со стороны.
Я с энтузиазмом приступила к исполнению своих новых обязанностей и к большому своему удовольствию обнаружила, что Женевьева не дичится и не отвергает меня, а наоборот – стремится улучшить свой английский. Перспектива быть отправленной в школу выглядела ужасной, но столь отдаленной по времени, что пока не стоило рассматривать ее как