В старинном французском замке Гайяр ожидают приезда известного английского реставратора Даниэла Лоусона. Однако приезжает не он, а его дочь Даллас: профессор Лоусон неожиданно скончался. Неизменная помощница отца в его работах, Даллас, чтобы не нарушать контракта, предлагает хозяину замка спои услуги. Это, понятно, лишь завязка сюжетной интриги. А далее на фоне древнего, хранящего страшные семейные тайны замка перед читателем романа разворачивается история, оторваться от которой просто не будет сил.
Авторы: Виктория Хольт
первые виноградники, то есть сотни лет назад.
– В одно и то же время наши предки заботились о вине и регулировали температуру воздуха в подвале, – прокомментировала Женевьева, – и бросали людей в подземную тюрьму умирать от холода и голода.
– Вино, безусловно, было более важным для ваших славных предков, чем их враги.
– И все эти долгие годы виноделием занимались Бастиды, – заключила Женевьева.
– Да, и один из них удостоился чести стать врагом де ла Талей. Его кости лежат в замке.
– О, Жан-Пьер! Где?
– В камере забвения. Он позволил себе быть дерзким с графом де ла Талем. Однажды тот вызвал его в замок… Представьте себе эту картину. «Входи, Бастид. Чем ты там недоволен? В чем дело?» – спрашивает граф. Отважный Бастид пытается что-то объяснить, наивно полагая, что он такой же человек, как и его хозяин. Но вот господин граф чуть шевелит ногой, и люк открывается… Храбрый, непокорный Бастид летит вниз, туда, куда до него ушли многие другие, чтобы умереть от холода и голода, ран и увечий, полученных при падении. Но какое это имеет значение? Зато он больше не будет досаждать господину графу.
– Вы так и кипите от возмущения, – заметила я. – О нет. Ведь потом пришла Революция. И тогда наступила очередь Бастидов торжествовать.
Не думаю, что он сказал это серьезно, ибо почти сразу же начал громко смеяться…
Погода неожиданно изменилась, виноградникам уже не грозила опасность, хотя, как сказал нам Жан-Пьер, весенние заморозки являются для виноградной лозы еще более страшным врагом, ибо всегда ударяют совершенно неожиданно.
Дни текли мирные и спокойные. Случались какие-то милые происшествия, которые сохранились в моей памяти. Мы с Женевьевой проводили много времени вместе; наша дружба крепла медленно, но верно. Я не делала никаких попыток форсировать наши отношения, ибо, хотя становилась ей все ближе и ближе, бывали моменты, когда она проявляла ко мне откровенную враждебность. Женевьева была права, когда говорила, что в ней живут два совершенно разных человека. Иногда я замечала на себе ее коварный взгляд, а иногда она держалась с наивной нежностью и любовью.
Я постоянно думала о графе, и теперь, когда он снова был в отъезде, начала создавать себе его образ, который, как подсказывал мне здравый смысл, не соответствовал действительности. Я вспоминала о том, что он проявил терпение и дал мне шанс доказать свои способности, о его великодушии, когда он понял, что напрасно сомневался в моем профессионализме и в знак признания своей неправоты подарил мне миниатюру. Я вспоминала и то, что он все-таки положил рождественские подарки в башмаки, – свидетельство его желания видеть свою дочь счастливой. Я была уверена, что он был рад моей победе во время поисков сокровищ, когда я выиграла брошь. Почему? Просто потому, что ему хотелось, чтобы у меня была хоть какая-нибудь ценность, которая могла бы пригодиться мне в трудные времена.
При мысли о будущем меня охватывал трепет. Действительно, ведь не могу же я вечно оставаться в замке. Я уже отреставрировала несколько картин, как раз тех самых, для которых и была оставлена в замке. Но в мире фантастических мечтаний, в котором я жила последние недели, мне грезилось, что я останусь в замке на долгие-долгие годы.
Некоторые люди умудряются верить в то, что все будет так, как им хочется. Я не относилась к ним… во всяком случае, пока не относилась, предпочитая смотреть правде в глаза и гордясь своим здравым смыслом. Но с тех пор как сюда приехала, я очень изменилась и, как ни странно, даже не собиралась выяснять, в чем причина этих перемен.
В один из вторников – последний перед постом – традиционно устраивали карнавал. И Женевьева была взволнована не меньше Ива и Марго, которые учили ее делать из бумаги различные маски. Поскольку я считала, что ей было бы полезно принять участие в карнавальных празднествах, мы вместе с Бастидами отправились в соседний городок, спрятавшись за смешными масками и украсив друг друга бумажными цветами.
Мы вместе со всеми гуляли по площади, где веселившиеся люди вешали карнавальное чучело на игрушечной виселице, потом танцевали в большой праздничной толпе.
Когда мы возвратились в замок, Женевьева была буквально в экстазе от восторга.
– Я слышала о карнавале, – сказала она, – но даже не подозревала, что он такой веселый!
– Надеюсь, – сказала я, – ваш отец не стал бы возражать против вашего участия в этом празднике.
– А он не узнает об этом, – капризно сказала Женевьева, – потому что мы ему об этом не скажем, хорошо, мадемуазель?
– Если он спросит, мы должны будем ему сказать, – возразила я.
– Он не спросит. Он нами не интересуется.
