Изумруды пророка

всего нам сейчас лечь спать, – заключил он. – Может быть, завтра утром мы сможем разузнать побольше!
– Завтра утром нас вежливо попросят побыстрее отсюда убраться.
– Никакой трагедии я в этом не вижу: в таком случае мы поселимся в Лангенфельсе и дождемся, пока состоятся похороны, только и всего!
– Может быть, ты и прав, но сейчас у меня сна ни в одном глазу. Я должен попробовать разузнать побольше!
И, не дожидаясь ответа Адальбера, Альдо бросился к двери, ведущей в коридор, но за порог выйти не успел: из спальни покойной донеслись неистовые крики и показалась маленькая группа людей, состоявшая из генерала фон Лангенфельса, Фрица фон Таффельберга и мадемуазель Хильды. Старик был в ярости и бушевал, а двое других безуспешно пытались его успокоить.
– Никогда в жизни я не позволю устраивать такую непристойную комедию! Моя племянница, должно быть, сошла с ума перед тем, как написать такое бредовое, ни на что не похожее завещание!
– Может быть, ее последняя воля действительно выглядит диковинной, и поверьте мне, генерал, мне все это нравится ничуть не больше, чем вам, – уговаривал его Таффельберг, в голосе которого звучала такая боль, что Морозини невольно насторожился, – но тем не менее завещание существует, и мы должны с ним считаться.
– Глупости! Какой-то жалкий клочок бумаги!
– Да, но подписанный двумя свидетелями и скрепленный ее печатью!..
– Ничего, огонь прекрасно справится и с бумагой, и с подписями, и с печатями!
– Наверное, справится, – мягко перебила его девушка, – но с чем он не сможет справиться, так это с копией завещания, также написанной собственной рукой ее высочества и хранящейся у ее нотариуса в Брегенце. Воля великой княгини должна быть исполнена!
– Ну, так нам придется подкупить нотариуса, только и всего!
– Это невозможно! Кроме того, что он богат, он еще и неподкупен. Именно за это качество ее высочество его и выбрала. Надо смириться, монсиньор! – прибавила Хильда, впервые именуя старика новым титулом, что, похоже, несколько смягчило его, усладив его слух и польстив тщеславию. И он уже почти без гнева заметил:
– Да, но совершенно невозможно допустить, чтобы эта безумная не лежала рядом со своим покойным мужем в часовне замка. Никто не поймет, если мы отправим ее в Лугано!
– Каждый решит, что это очередная ее причуда. Наша покойная хозяйка на них не скупилась, и все прекрасно это знали. Эта дочь далекого края обожала средиземноморское тепло. Потому-то ей и пришла мысль быть похороненной там, где солнечно. В конце концов, она и родилась не здесь…
– Я готов с вами согласиться. Но не приходило ли вам в голову, что этот Манфреди, или как его там зовут, вполне может и отказаться?
– Ему придется подчиниться! Не захочет добровольно, заставлю силой! – проворчал Таффельберг. – Я сумею его заставить сделать все, что потребуется!
– Думаю, в этом я могу на вас положиться, но, если мы и исполним ее безумную последнюю волю, я требую сохранить это в тайне! Погребение состоится здесь, через три дня, как того требует обычай, и я сам буду им распоряжаться. И больше я ничего не желаю слышать!
Резким движением отстранив со своего пути своих спутников, новый великий князь решительным шагом направился к своим апартаментам. Двое оставшихся хранили молчание, пока он не скрылся из виду. Наконец Хильда, всхлипнув, проговорила:
– Фриц, все это ужасно! Что мы станем делать, если он откажется нам помочь?
– В точности исполним волю великой княгини! Он получит свое погребение, раз ему так уж хочется, но это не помешает ей упокоиться в Лугано. Одному Богу известно, как мне ненавистен этот Альберто Манфреди, но все будет так, как захотела она!
И Таффельберг тоже бросился бежать по темному коридору, словно намереваясь немедленно свести с кем-то счеты. Хильда, оставшись одна, уткнулась лбом в колонну и смогла наконец дать волю своему горю. Морозини, замерший в своем углу, не знал, на что решиться. Два слова, прозвучавшие в подслушанном им странном диалоге, погрузили его в бездну размышлений: Лугано и Альберто Манфреди, хорошо знакомые ему название города и имя человека. Более того, граф Альберто Манфреди, если уж называть его in extenso,

был одним из лучших его клиентов. Этот знатный итальянец, принадлежавший к старинному веронскому роду и поселившийся по другую сторону швейцарской границы в силу ряда причин, не последней из которых стало распространение в Италии фашизма, с огромным увлечением коллекционировал бирюзу и красивых женщин, которых с легкостью покорял при помощи своего немыслимого природного обаяния. Но с некоторых пор он совершенно забросил одну из своих коллекций,