Изумруды пророка

которое он занимал в генеральном штабе, давало ему преимущество над старшим по званию, но занимавшим не такую важную должность офицером – немедленно начать розыск Лизы Морозини. И даже потребовал этого с таким пылом, что капитан раздраженно бросил ему:
– А вы вполне уверены, лейтенант, в том, что не влюблены в эту даму?
– Да… Но я глубоко уважаю ее! – самым серьезным тоном ответил тот.
Хардинг перевел насмешливый взгляд на Морозини:
– И вы говорите это при ее муже? Я-то думал, будто все итальянцы ревнивы.
– Мы никогда не ревнуем беспричинно, – сухо произнес Альдо. – И я помню лишь о глубоком уважении к ней. Когда мою жену похитили в первый раз, лейтенант Макинтир сделал все возможное и невозможное для того, чтобы помочь мне ее найти. С моей стороны было бы очень глупо обижаться на такое преданное и такое рыцарское отношение.
– Думаю, у вас красивая жена?
Морозини, выведенный из терпения, вспылил:
– Да, очень красивая! Но речь идет не об этом!.. Мы должны найти ее живой, понятно вам, капитан? С ума можно сойти от того, как вы обсуждаете ее внешность в то время, как она подвергается, может быть, ужасным пыткам в руках этих зверей, убивших Кипрос. Сделайте же что-нибудь, не то я шкуру с вас спущу, капитан, и, если потребуется, дойду до самого короля Англии!
– Вы мне угрожаете?
– Воспринимайте это как вам будет угодно! Если моя жена погибла…
Альдо не смог договорить: его душили слезы, и он, уже в не силах сдерживаться, с помощью встревоженного этим припадком горя Адальбера рухнул на свое место. Тем временем Дуглас, со своей стороны, бурно негодовал, и Хардинг понял, что зашел слишком далеко. Впрочем, он не счел нужным извиниться.
– Я вам уже сказал, что свое дело знаю. Мы дали телеграмму на пост в Хевроне. Они пошлют людей в Эйн-Геди и обыщут деревню. И, если княгиня там…
– Они избавятся от нее тем или иным способом! – воскликнул Альдо. – Позвольте нам с Адальбером туда поехать!
– Об этом и речи быть не может! Возвращайтесь в свою гостиницу, или я упрячу вас в тюрьму!
– Я сам туда поеду! – заверил Альдо Дуглас Макинтир. – Я должен сначала сделать отчет в генеральном штабе, а потом сразу же отправлюсь туда!
– Почему бы вам не прихватить с собой армейское подразделение? – проворчал Хардинг. – Вы же знаете, что с арабами сейчас надо обращаться поосторожнее. С Абдаллахом, новым королем Трансиордании, нелегко поладить, а Великий Муфтий Иерусалима – его друг! Пожалуйста, не устраивайте дипломатических инцидентов! Предоставьте действовать мне.
– Хорошо, я поеду туда один, – пробормотал сквозь зубы упрямый шотландец.
– Если вам так уж хочется рисковать своей карьерой, это ваше дело, но вас, – Хардинг сердито повернулся к Морозини, – я попрошу дать честное слово, что вы не сбежите вместе с ним! Или я оставлю вас здесь!
Альдо вынужден был подчиниться, вместе с двумя «сообщниками» покинул наконец полицейский участок и с похоронным видом направился к гостинице. Но в ту минуту, когда лейтенант уже собирался с ними распрощаться, Адальбер прошептал:
– Думаю, вы собираетесь ехать в штатском? И не найдется ли у вас местечка в машине?
– Вы не должны уходить из «Царя Давида»! И потом, я поеду на своем мотоцикле.
– Если он у вас без коляски, меня вполне устроит багажник и маленькая подушечка! И хочу вам напомнить, что я-то ведь не давал честного слова…
– Прискорбное упущение!
– Очень своевременное упущение. Всегда надо уметь использовать чужие ошибки, – заключил Адальбер с невинной улыбкой, развеселившей и лейтенанта.
– Через час! – согласился тот. – Рядом с гробницей семьи Ирода, и постарайтесь, чтобы вас никто не заметил!..
Часом позже Адальбер, облачившийся в твидовый костюм – обычное одеяние любого английского туриста в это время года, – надвинув до темных очков каскетку и обувшись в крепкие ботинки на каучуковой подошве, с кожаным портфелем в одной руке и легким дождевиком, переброшенным через другую, выбрался из гостиницы по служебной лестнице и прошел через сад. Альдо остался один, очень подавленный, хотя и старался этого не показывать. Ему мучительно было сознавать, что он предоставил другим – пусть даже это был его ближайший друг! – вызволять ту, кого он любил больше всего на свете. Но он дал слово, и теперь был осужден кружить по своей комфортабельной клетке, чувствуя себя пленником скорее честного слова, казавшегося ему нелепым, чем стен своей комнаты, из окон которой открывался вид на сады и на залитый золотым светом простор. Разве не лучшим противоядием от тревоги была деятельность? А он не только лишен был возможностей действовать, но даже не знал, не погнались ли за обыкновенным миражем эти два рыцаря