Каменный мешок

Нашли что-нибудь в смысле улик?
— Нет, ничего такого, но я хотел вам сказать… какая неожиданность, добрый вечер, э-э, мнэээ, простите, пожалуй, будет лучше, если я вам помогу, да-да, вот так… простите, Эрленд, о чем я говорил?
— Вы сказали, что завтра извлекаете скелет из грунта.
— Да-да, именно так, ближе к вечеру, во всяком случае после полудня. Ничего не нашли в смысле улик. Как он оказался на Пригорке, ума не приложу. Возможно, что-нибудь полезное найдем под скелетом.
— Хорошо, увидимся завтра.
— Будьте здоровы.
Эрленд положил трубку. Он еще не до конца проснулся, все думал о Еве Линд, о том, поможет ей его последний рассказ или нет. А еще о Халльдоре, о том, как она ненавидит его все эти годы и пожар злобы все не унимается. В миллионный раз подумал, что было бы, не уйди он тогда. Так и не нашел ответа на этот вопрос.
Стоял и смотрел прямо перед собой, в никуда. Солнечные лучи частоколом ножей врезались сквозь занавески в сумерки его квартиры. Почему так, ведь занавески у меня плотные, бархатные, до самого полу. Плотные, из зеленого бархата, не должны по идее пропускать солнце, а вот на тебе…
Добрый вечер.
Добрый вечер.
Будет лучше, если я вам помогу…
Занавески отбрасывали зеленоватые тени на пол квартиры.
Скрюченная.
Зеленая.
— Неужели Скарпхедин там?..
Эрленд вскочил на ноги. Номера археолога он не помнил, пришлось звонить в справочную.
— Скарпхедин! Скарпхедин!!! — заорал Эрленд в трубку.
— Что такое, мон шер? Это снова вы?
— Кому это вы сказали давеча «добрый вечер»? Кому собирались помочь?
— А?
— С кем вы там разговаривали?
— С кем я разговаривал? Что за спешка, дружище? Где-то пожар?
— Пожар, ага, щас так разгорится, не потушишь! Кто там с вами у раскопок находится, скажите же наконец!
— Вы хотите знать, с кем я поздоровался?
— Черт вас дери, Скарпхедин! Вы прекрасно понимаете, что у нас тут не видеофон и я не мог видеть, с кем вы там здоровались на Пригорке! Вы кому-то сказали «добрый вечер». Так будьте же так добры сказать, кто это был?
— Да женщина какая-то, ей не на раскопки, она вот отошла, стоит там, близ кустов.
— Кустов? Уж не смородиновых ли кустов? А?!! Она у смородиновых кустов стоит, я вас спрашиваю?!!
— Ну да.
— Отлично. А как она выглядит?
— Она… Вы что, ее знаете? Что это за женщина? Отчего у вас к ней такой нездоровый интерес?
— Повторяю. Свой. Вопрос. Как. Она. Выглядит, — отчеканил Эрленд, едва сдерживая гнев.
— Успокойтесь же наконец!
— Сколько ей лет?
— Сколько ей лет?
— Мать твою, клыкастый кусок говна, скажи мне наконец, сколько ей, по-твоему, лет, а не то я тебя поколочу!!!
— Лет шестьдесят. Нет, скорее семьдесят. Так на глаз не поймешь.
— Во что она одета?
— Одета? Длинный такой зеленый плащ, до пят. Росту примерно моего. Инвалид.
— Инвалид?
— Хромает, причем как-то странно. Что-то особенное в позе и походке. Как бы это сказать, не знаю даже, как описать…
— То есть как это ты не знаешь?! А ну давай рожай!
— Это, мон шер, не так просто, ву компрене… я бы сказал, она скрюченная.
Эрленд бросил трубку и выбежал на улицу, забыв потребовать от Скарпхедина, чтобы задержал неожиданную гостью на Пригорке до его приезда во что бы то ни стало.

Минула без малого неделя с того дня, как Дейв был у них в последний раз. И тут вернулся Грим.
Осень давно вступила в свои права, дул промозглый ветер, на земле лежал первый снежок. Пригорок — на то и Пригорок, стоит высоко над морем и продувается со всех сторон, зима там наступает раньше, чем в столице, в низинах. Симона и Томаса по утрам забирала в рейкьявикскую школу машина, возвращались они ближе к вечеру. Мама каждый день отправлялась на Хутор Туманного мыса, доила там коров и занималась другой мелкой работой. Уходила раньше мальчиков, а когда они возвращались, была уже дома. Миккелина Пригорок не покидала, и ей ой как это не нравилось, весь день проводить в одиночестве. Когда приходила мама, дочь едва не прыгала от счастья, а как появлялись, на бегу бросая учебники в угол, Симон и Томас, радовалась еще больше.
Дейв бывал у них все чаще, все регулярнее. Они все лучше понимали его, особенно мама. Взрослые порой часами сидели за кухонным столом и разговаривали и в таких случаях просили мальчишек и Миккелину не шуметь. А случалось, когда они хотели остаться совсем наедине, и вовсе уходили в спальню и запирали за собой дверь.
Порой Симон замечал, как Дейв гладит маму по щеке или убирает с ее лица прядь волос, словно причесывает. А иногда он гладил ее по руке. Еще они частенько