При испытаниях нового прибора для изучения слоев горных пород произошла авария. Семену Васильеву осталось только завидовать своим товарищам: они погибли сразу, а он оказался заброшен на десятки тысяч лет назад – в приледниковую степь, где бродят мамонты, носороги и саблезубые тигры.
Авторы: Щепетов Сергей
и сознание их отвергает. То, что удалось выпытать о ней у Хью, ясной картины не создало. «Кто еще есть из тех, с кем можно установить хоть какойто мысленный контакт? Седой? Нужно попробовать…»
– Кто она? И что?
– Онокл.
– Слушай, а… – замялся Семен, – не изза нее ли стекаются сюда ваши люди? Ведь это чужая земля, не ваша.
– Наша – где онокл.
– Но как они узнают, что она здесь?! Недоуменное пожимание плечами – дескать, что тут узнаватьто?!
«Ладно, – смирился Семен, – будем считать, что имеет место телепатическая связь».
– Почему она не хочет говорить со мной? Не знаешь… Тогда объясни, почему вы не подпускаете ее к больным и раненым?
– Онокл нужна всем.
«Ага, уже лучше, – обрадовался было Семен. – Боятся, что она возьмет себе чужую болезнь или слабость и откинет копыта. Вообщето, путем мощного самовнушения человек может сделать себя больным или даже увечным – стигматы появятся. Но больной от этого здоровым не станет. Методом гипноза можно устранить лишь симптомы, но от такой практики еще Фрейд отказался – Кашпировский этого, наверное, не знает. Но ногато у меня тогда не просто перестала болеть – опухоль исчезла! Допустим, мне это только показалось, но сапог не обманешь – он стал свободно надеваться и сниматься. И эта история со шрамом…»
– Зачем она вам? В каком качестве нужна? Какова ее роль, функция, задача?
– Она меж светом и тьмой, меж верхом и низом. «Замечательно! Только для нормального человека это – поэтическая метафора (или что?), а для неандертальцев – нечто вполне конкретное и реальное».
– Кажется, у нее вполне нормальное зрение, а ведет она себя как слепая. Почему? – задал глупейший вопрос Семен. И, разумеется, получил адекватный ответ:
– Онокл хариппо.
Слово, которое употребил Седой, однозначному переводу не поддавалось – чтото вроде «обладающая сверхзрением».
– И куда же она смотрит, если не на то, что вокруг нее?
– В глаза Аммы.
«Опять метафора, – пытался продраться сквозь смыслы чужого мифа Семен. – Пусть себе смотрит, конечно, только никакого Аммы в природе не существует».
– Ну, хорошо. Она находится между светом и тьмой, но, насколько я помню, это мое место – место бхалласа.
– Бхаллас отказался от нас, покинул нас.
– Гм… Но я же вроде как вернулся? Следующие полчаса были, по сути, потрачены впустую. Седой – обычный неандертальский мужчина, не имеющий ни особого доступа, ни посвящения. Его знания – это вовсе и не знания, а, скорее, вера, причем иррациональная. В общем, на основании его ответов можно делать какието предположения, но нет ни малейшей возможности их проверить. Получается, бхаллас это как бы представительство верховного божества перед людьми, а онокл – наоборот. На самый главный вопрос ответа Семен вообще не получил: через кого (или каким образом) происходило поименование, то есть творение, сущностей бытия? Как (и кем?) творил Амма? Скорее всего, вопрос был просто неверно сформулирован. Да и то сказать: легкое ли дело?!
Семен осмотрелся по сторонам и затосковал: «Посреди зимнего леса дымят всеми щелями две уродливые полуземлянки. По истоптанному загаженному снегу бродят обмотанные шкурами низкорослые фигуры, мало похожие на людей. Им пришло время умирать, а они все мучаются. Ято тут при чем?! А… вот при том: «бремя белого» на мне! Тяжкое оно и как бы бессмысленное – с точки зрения обывателя».
Он провентилировал легкие, чтобы, оказавшись внутри, не сразу вдохнуть воздух. Потом встал на четвереньки и полез в землянку.
Тускло светящийся взгляд из угла – из вороха вонючих обрывков шкур. Такое впечатление, что его тут давно ждут.
– Ну что, – поинтересовался Семен, коекак пристраиваясь на чемто вроде древесной трухи, – опять ни говорить, ни видеть меня не захочешь? Между прочим, сама просила, чтобы я сделал этих людей своими. Вот и пытаюсь, но путного ничего не получается. Приходят новые люди, и я не могу возиться с каждым, как с ребенком…
Семен говорил довольно долго, не столько полагаясь на смысл слов – он у неандертальцев весьма размытый, – сколько пытаясь вдавить в чужое сознание свою проблему: нужно заставить людей выйти за рамки традиционного мышления, преступить через извечную неизменность мира и начать его менять, приспосабливать под себя. В общем, творить новую неизменность, но шире, разнообразнее прежней. Наконец, он закруглился:
– В общем, не знаю, можешь ли ты мне помочь, но пока только мешаешь. Уцелевшие темаги тянутся к тебе, но здесь нет для них ни привычного жилья, ни еды. Несколько человек я бы еще както пристроил, но столько?!
Вместо ответа к нему потянулись тонкие жилистые короткопалые руки неандерталки. Семен понял, чего она хочет, придвинулся
