Каньон Холодных Сердец

женщина (на этот раз полностью обнаженная), сидя над ним на корточках, мочилась на его свежие раны. Судя по выражению лица мазохиста, это занятие доставляло ему еще большее наслаждение, чем истязание кнутом. Зубы у извращенца были крепко стиснуты, а тело сильно напряжено, как будто из него рвался наружу нечеловеческий крик.
– Погоди. Я его узнал, – произнес Тодд. – О боже. Этого не может быть.
– Может.
– Ведь он всегда был «хорошим мальчиком».
– Но иногда «хорошие мальчики» любят, чтобы на них мочились.
– А она? Постоянно играла таких паинек. Как ее зовут? Вечная жертва.
– Кстати, это часть той игры, в которую приходится играть в моем каньоне. Здесь ты делаешь то, что тебе не позволяют делать на экране. Так сказать, слегка мараешь свое лицо. Ведь потом, в понедельник утром, можно почистить зубы, надеть на себя улыбку и продолжать корчить из себя добропорядочного американца. То есть принимать тот образ, который нравится людям, несмотря на то, что это чистой воды иллюзия. Когда тебя никто не видит, ты можешь быть самим собой. Делать все, что тебе по душе. А на людях нельзя позволять себе ничего такого, что может разрушить их мечту. Они должны верить в то, что ты само совершенство. Но если каждый божий день соответствовать идеалу, со временем можно сойти с ума. Все, кто побывал здесь, были далеко не совершенством, но их это не слишком заботило.
– Господи, – ужаснулся Тодд при виде грязной порнографии на одном из снимков. – А кто эта дуреха?
Катя повернула к себе снимок, чтобы лучше разглядеть женское лицо.
– Это Эдит Вайн. По крайней мере, это ее настоящее имя. Не помню, под каким именем она снималась. У нее был семилетний контракт с одной из киностудий, но звезду из нее так и не сделали.
– Может, боялись, что просочись дурные слухи – и плакали вложенные в нее денежки.
– Нет, просто она постоянно беременела. Эдит была из тех дам, что залетали от одного взгляда на мужчину. Ей приходилось делать по два-три аборта в год. К тому же она была неравнодушна к анчоусам и мороженому. Ее тело вскоре полетело ко всем чертям.
– И где же она пристроилась в конечном счете?
– О, она пристроилась здесь, – ответила Катя. – У нас в каньоне были не только известные люди. Но и неудачники тоже.
Не вполне уразумев, что она хотела этим сказать – а возможно, не очень-то и желая понимать, – Тодд перешел к другой картинке. Мужчина, всегда выступавший на экране в роли ковбоя, был так туго затянут в талии, что ее изяществу могла позавидовать любая стриптизерша.
– Эта фотография подошла бы для семейного альбома.
– Наряжаясь таким образом, он хотел, чтобы его называли Мартой. Так звали его мать. Подозреваю, это был ее корсет.
Тодд рассмеялся, про себя удивившись этой своей жуткой веселости. Но, очевидно, парад извращений оказал на него столь сильное действие, что смех явился обыкновенной защитной реакцией.
– Господи! Что это?
– Кружка пчел и грудь Клодетты.
– Ей нравилось, когда ее жалили пчелы?
– Она визжала так, как будто из нее вырывали легкие. А потом любила, чтобы кто-нибудь вытаскивал из нее жала зубами.
– Какая гадость!
– Она была такая мокрая, что ее выделениями можно было наполнить целый стакан.
Чаша терпения Тодда наполнилась до самых краев. Пчелы, моча, корсеты… Он отложил все в сторону. В конце концов, это были только фотографии, которые не содержали для него никакого смысла. Среди них имелись и те, которые нельзя было постичь здравым рассудком, – хитросплетения конечностей, лиц и всяких подсобных предметов, в которых он не чувствовал ни малейшего желания разбираться.
Когда он отложил снимки, его мучил только один вопрос, который он тут же задал Кате:
– И ты тоже в этом участвовала?
– Разве ты не встречал моего имени в книге?
– Значит, все, что ты рассказала мне в игровой комнате, не было вымыслом? И ты вправду предлагала себя победителю?
– Конечно.
– И как далеко ты заходила?
Она перевернула фотографии, скрывая сцены всевозможных извращений.
– Настолько, насколько мне этого хотелось, – улыбаясь, ответила она, – но об этом немного позже.
Катя чувствовала, что Тодд нервничает.
– Пошли, – взяла она его за руку, – пока совсем не стемнело.

Было уже поздно. Когда Тодд с Катей вошли в Бассейный дом, солнце только начинало садиться за горизонт. Теперь же в каньоне царила ночь. Но не только это изменилось за прошедшее время. Воздух, который Тодд, выйдя на улицу, жадно втянул в себя, оказался прохладнее и тяжелее, чем он ожидал. Хотя ветра не было (деревья, по крайней мере, стояли в полном покое),