Капитан звездолета

камере электромагнитной катапульты контейнер со сжатым антигелием. Огромная масса этого небольшого цилиндрика из ядерного материала при каждом толчке вырывалась из рук, при неверном шаге заносила в сторону, стремилась раздавить хрупкое человеческое тело о стену. “Фотон-2” летел с околосветовой скоростью — сказывался эффект возрастания масс. От непосильного напряжения бешено колотилось сердце, дрожали руки.
Из-за наглухо запертой двери общего зала в коридор несся грохот кулаков и гневные крики: там были Сандро Рид, Максим
Лихо, Торрена и Лоу. Люк входной камеры был уже близко, когда Новак опустил контейнер на пол, почувствовав, что иначе пальцы разожмутся сами. Он распрямился и глубоко вдохнул воздух. В этот момент крики и грохот в общем зале прекратились.
— Они что-то задумали, — прислушавшись, сказал Ло Вей. — Совещаются…
Антон нагнулся и ухватил край холодного цилиндра:
— Взяли! — и они, шатаясь из стороны в сторону, снова потащили его вперед.
… Сказанное тогда Новаком вызвало горячие возражения. Его поддержал только Ло Вей.
— Да, я тоже считаю, что мы ведем на Землю неизвестную опасность! — он попытался пересказать то, что увидел на экранах. Но (видно, Ло Вей и сам не был уверен в своем впечатлении) рассказ вышел сбивчивый и никого не убедил. Однако время не терпело — решили продолжить дискуссию из кабин. Все разошлись по своим местам. Новак вернулся в рубку управления и включил двигатели; тогда он еще надеялся, что рой “ракеток” не выдержит соревнования в скорости…
Шли сороковые сутки разгона. “Фотон-2” близился к полусветовой скорости, однако рой не отставал. Гигантскими прыжками-вспышками он настигал звездолет, как только тот удалялся от него на несколько тысяч километров. Юлий Торрена внимательно исследовал спектры вспышек, однако мог только сказать, что это не антивещество. “Ракетки” знали какой-то иной принцип движения, не менее эффективный.
Дискуссия о том, как быть с “ракетками”, не затихла, а, наоборот, все более и более разгоралась. Астронавты переговаривались с помощью видеофонов из своих кабин; когда же капитан на несколько часов выключал двигатели, чтобы люди могли отдохнуть от связывающей тяжести инерции, все собирались в общий зал и споры продолжались.
— Не только вести их за собой, но и даже указать направление на солнечную систему — значит поставить человечество под удар, — доказывал Новак. — Смешно думать, что они ограничатся Меркурием. Они захватят всю систему.
— Почему ты считаешь их завоевателями, Антон? — воскликнул Сандро. — Разве нас, людей, влечет в другие миры стремление покорить кого-то? И их тянет за нами жажда знаний.
— Знания нужны не просто так, а для дальнейшего развития жизни, Малыш. “Ракеткам” же для этого нужны еще и новые земли. Вокруг Ближайшей вращается только одна планета. Им на ней уже тесно. Когда людям двести лет назад стало тесно на Земле, они начали заселять Марс и Венеру, они создали атмосферу на Луне. А им деваться некуда.
— В Солнечной хватит места и для нас и для них. Зачем подозревать, что “ракетки” будут стремиться уничтожить людей? — вмешивался Патрик Лоу.
— Да потому, что между людьми и этими кристаллическими тварями не может быть ничего общего, — включился в спор Ло Вей. — Бред испортившейся электронной машины имеет больше общего с нашим мышлением, потому что все-таки мы программируем наши машины. А они… они не знают наших чувств, наших восприятий — и не поймут наших мыслей. Мы принципиально различны с ними. Нам нужен воздух — “ракеткам” он мешает летать. Нам нужна вода — для них она мало существенна. Нам нужна органическая пища — они потребляют лучистую энергию.
— Пустое! — раздавался уверенный бас Максима Лихо. — Между мыслящими существами не может быть пропасти. Они поймут нас.
— Нам будет от этого не легче! — тонкий голос Ло Вея после Максимовского баса сам по себе звучал неубедительно. — Они поймут, что мы — это комочки студенистой материи с ничтожно малым запасом внутренней энергии, с черепашьим темпом мыслей и движений. Они поймут, что мы люди, — очень несовершенное, из рук вон неудачное творение природы, и не почувствуют к нам ни симпатий, ни жалости, ни сочувствия…
Когда после отдыха расходились по своим кабинам, Новак с отчаянием в душе понял, что им, видно, так и не удастся прийти к общему взгляду.
…Был один момент, который решил дальнейшее. Именно о нем вспоминал сейчас Новак, когда, вися в пустоте жерла электромагнитной катапульты, укреплял контейнер на носу разведочной ракеты.
Это было на шестьдесят восьмые сутки разгона. “Фотон-2” должен был теперь совершить последний поворот для выхода на инерционную траекторию. Новак