Детективное бюро, занятое семейными разборками клиентов, влачит тихое существование. И вдруг… Загадочные убийства двух красивых женщин – это раз. Появление непонятных фотографий – это два. Похищение мужа героини – это три. А ведь еще есть и номера четыре, пять, шесть… Казалось бы, таинственным происшествиям и совпадениям нет конца. Но все-таки конец близок. Разгадка где-то рядом.
Авторы: Саморукова Наталья
принимался рассказывать историю своей жизни, но всякий раз останавливался, замолкал с таким видом, как если бы ему было мучительно скучно. И тем не менее снова собирался с духом.
Когда он был совсем еще юным, его отец завел на стороне роман. Мать так сильно переживала, что буквально сходила с ума. Она ревновала отца бешено, с маниакальным безумством. Она находила признаки его неверности во всем – в случайно брошенной фразе, в чужой мелочи, затесавшийся в его портфель. Она подслушивала все его разговоры, вскрывала все его письма над чайником, она не давала ему ступить ни шага, если он подробно не отчитывался. Леонид, так звали нашего клиента, в какой то миг даже усомнился в том, что подозрения имеют под собой почву. Но он был слишком мал, чтобы не верить матери. Постепенно атмосфера в доме стала совершенно невыносимой, отец ушел. Мать, не выдержав предательства, пыталась наложить на себя руки. В самый последний момент ее удалось вытащить из петли. Но момент этот был все-таки чуть запоздалым, ровно настолько, чтобы приковать ее на всю оставшуюся жизнь к постели. Вместо того, чтобы поступать в институт, получать образование, Леонид был вынужден ухаживать за больной, выносить за ней горшки, стирать белье, кормить ее почти что с ложечки и много работать, чтобы хватало на бесконечные лекарства.
Когда Леонид, спустя несколько лет после трагичного случая, попробовал с ним связаться с отцом, он нашел опустившегося на самое дно человека, спившегося, мало что соображающего. Через два года он умер, попав в пьяном угаре под машину.
Его же собственная жизнь шла наперекосяк. Он не сделал карьеру, не обзавелся семьей. Когда тяжело больная мать умерла, ему было уже сорок шесть лет, начинать что-то заново не было не сил, ни желания.
Чего он хотел от нас? Он хотел, чтобы мы выяснили, был ли у отца роман на самом деле или мать все придумала, вообразила себе невесть что и заставила в это поверить не только себя, но и сына, и даже мужа.
– Вот это да, – помнится, удивилась тогда я, – да зачем же вам это?
– Меня это мучает. Я хочу понять – на каком основании моя жизнь так сложилась. Реально ли то, из-за чего пришлось похоронить себя, из-за чего сломались мои родители.
– Вас это успокоит? – спросил, как всегда, цинично смотрящий на вещи Гришка.
– Да, я думаю, мне будет проще. Я хочу попытаться вырваться из этого круга, начать все с чистого лица.
– Что же мешает? Неужели эта информация что-то изменит?
– Вы не понимаете, не понимаете, – упрямо твердил клиент.
Мы отказали ему тогда. На этом настоял Гришка. Мне Леонида был жаль, но коллега жестким, не предполагающим возражений голосом ответил мужчине:
– Нет. Мы не возьмемся.
На мои возмущенные охи и ахи, которые я обрушила на Гришкину голову уже после того, как за расстроенным и кажется еще более сгорбившимся, поникшим посетителем, закрылась дверь, Гришка примиряющим тоном сказал:
– Не кипятись. Ему не важно, какой будет результат. А мы тут все ноги собьем, ища то, не знаю что. Господи, да какая разница, был ли мальчик? В нашем случае, романчик. Разницы то никакой?
– То есть как?
– Когда человек хочет испортить себе жизнь, он ее испортит. Уж можешь не сомневаться. Призраки прошлого его, понимаешь, волнуют. Ерунда это все, Настюха, метафизика. Скучно живем, вот и ищем приключений. Или трагедий, которые оправдали бы наше прозябание.
– Вот уж удовольствие – искать трагедии.
– Не скажи, для некоторых самый смак.
Так мы тогда и не поняли друг друга. Я то считала, что Леониду надо было дать шанс. Что, может быть, приоткройся завеса недосказанности над его прошлым, и у мужика появятся силы на будущее. Но каждый остался при своем мнении, как это, кстати, частенько у нас бывало.
А сейчас я была готова отчасти понять Гришку. Как-то не верилось мне, что призрак прошлого пришел, чтобы навести шорох в нашей действительности. Может и была она, эта Ли, но сколько воды утекло с того времени. Не закрываем ли я глаза на что-то такое, что находится рядом? Не делаю ли я это исключительно потому, что так мне проще, удобней? Мне безболезненней думать, что в Лешкином прошлом есть нечто, повлекшее за собой весь переполох. А может я просто не вижу настоящего в истинном свете? Не видела… Может быть, я что-то пропустила, как пропустила эту странную околонаучную затею?
Стена, в которую я смотрела, предаваясь слишком сложным для моей измученной головы размышлениям, была блеклого бежевого цвета. Когда-то обои покрывал золотистый узор, но со времени выцвел, стерся. О прежнем великолепии намекали лишь редкие блестящие крапинки. Однако по ним совершенно невозможно было восстановить былую картинку. И это тоже меня мучило.
В
