Кармилла

на наши лица, обнаружили что-то любопытное.

Вмиг он развернул кожаный футляр, заполненный всевозможными причудливыми инструментиками из стали.

– Извольте взглянуть, ваша милость, – обратился он ко мне, показывая на инструменты. – Я практикую наряду с другими полезными искусствами благородное ремесло дантиста. Черт побери эту собаку! – вставил горбун. – Заткнись, скотина! Она воет так, что милостивой госпоже ни слова не слышно. У вашей высокородной подруги, молодой госпожи справа от вас, острейшие зубки – длинные, тонкие, заостренные, как шило, как иглы – ха-ха! Мне это хорошо видно отсюда, снизу, – глаза у меня зоркие. Может статься, эти зубки поранят молодую госпожу, а думаю, так и будет, – и вот он я, и все, что нужно, при мне – напильник, шило, щипцы. Я их сделаю гладкими и плоскими, если ее милость пожелает, не как у рыбы, а как пристало такой красивой молодой госпоже. Что? Молодая госпожа сердится? Я был чересчур дерзок? Я оскорбил ее?

Молодая госпожа действительно выглядела очень рассерженной, когда отошла от окна.

– Как осмелился этот паяц так оскорбить нас? Где твой отец? Я потребую, чтобы он наказал наглеца. Мой отец приказал бы привязать негодяя к помпе, и выпороть хлыстом, и выжечь клеймо, да так, чтоб до костей прожгло!

Кармилла отошла на шаг-другой от окна и села. Стоило ей потерять из виду своего обидчика, как ее гнев угас так же внезапно, как вспыхнул, и к ней постепенно вернулось ее обычное настроение. Маленький горбун и его глупые выходки были забыты.

Мой отец в тот вечер был расстроен. Придя домой, он рассказал нам, что произошло еще одно несчастье, подобное двум недавним. Сестра одного молодого крестьянина из нашего имения, в миле отсюда, тяжело заболела. Случилось это, по ее словам, после нападения, похожего на предыдущие, и теперь девушка медленно, но верно угасала.

– Все это, – добавил отец, – имеет вполне естественное объяснение. Несчастные заражают друг друга своими суевериями и таким образом воссоздают в своем воображении те страшные картины, о которых рассказывали соседи.

– Именно это меня больше всего и пугает, – заметила Кармилла.

– Почему же?

– Я очень боюсь, как бы мне не почудилось что-нибудь жуткое; думаю, плод воображения ничуть не лучше реальности.

– Мы в деснице Божьей; без Его соизволения ничего не бывает, и, кто любит Его, тот всегда будет спасен. Он наше прибежище, наш Создатель – и Он позаботится о своем творении.

– Какой создатель! Природа! – возразила молодая дама моему милому отцу. – А эта болезнь, которая свирепствует в округе, тоже от природы. Природа… Все происходит от природы – так ведь? Все, что есть и в небесах, и на земле, и под землей, живет и действует по законам природы. Так я считаю.

– Доктор обещал прийти сегодня, – сказал отец, помолчав. – Хотелось бы знать, что он обо всем этом думает и что, по его мнению, следует делать.

– Доктора мне ничем не помогли, – произнесла Кармилла.

– А ты была больна? – спросила я.

– Так больна, как тебе и не снилось.

– Давно?

– Да, давно. У меня была та же самая болезнь; но я все позабыла, кроме боли и слабости, и не так уж это и мучительно – другие болезни хуже.

– И ты тогда была очень молода?

– Разумеется. Не будем больше говорить об этом. Ты ведь не хочешь причинить боль своей подруге? – Кармилла томно взглянула мне в глаза, любовно обняла меня за талию и увела из комнаты.

Отец читал у окна какие-то бумаги.

– Почему твоему папе нравится нас пугать? – спросила моя очаровательная подруга со вздохом, слегка вздрагивая.

– Да нет же, дорогая Кармилла, у него и в мыслях этого не было.

– Ты боишься, дорогая?

– Я очень боялась бы, если бы думала, что есть реальная угроза такого же нападения, как было с этими несчастными.

– Ты боишься умереть?

– Да, все боятся.

– Но умереть как влюбленные – умереть вместе, чтобы вместе жить… Девушки – это гусеницы, которые живут в этом мире, чтобы в конце концов стать бабочками, когда придет лето; но в промежутке они бывают личинками и куколками, знаешь ли – каждая форма с присущими ей особенностями, потребностями и строением. Так утверждает месье Бюффон в своей большой книге, которая стоит в соседней комнате.

Позже пришел доктор и на некоторое время уединился с папой. Это был очень искусный врач; лет ему было за шестьдесят. Доктор пудрил волосы, а свое бледное лицо выбривал так гладко, что оно походило на тыкву. Из комнаты они вышли вместе, и я слышала, как папа со смехом говорил: