Кассандра

горке, мечты о светлом будущем?
– Вот во имя этого светлого будущего ты меня и поставишь к стенке.
– Да, положение… Позволить тебе бежать я не могу… – Степан, поднявшись, стал нервно ходить вдоль стола. – А решать надо быстро… Ладно, приму удар на себя – атамана уговорю. Только ты меня не подведи! Башкой рискую!
Мы вышли из избы и вернулись к тому месту, где понуро стояли три шеренги унылых пленных, ожидавших своей участи. Вокруг столпились немногочисленные обитатели деревни: женщины, дети, а также несколько безногих инвалидов войны в шинелках и на костылях.
Степан огласил решение:
– Вторая и третья шеренги остаются жить, первая – в расход!
Раздался вой Федорчука, который остался в первой шеренге и попытался повторить свой трюк по спасению, но толстый краснолицый мужик, обликом напоминающий продавца из мясных рядов, принялся его «уговаривать» ручищами и ножищами. Вскоре тот лежал на земле с окровавленным лицом и лишь тихонько скулил. А Степан обратился к помилованным:
– Товарищ атаман дал вам шанс, но требует гарантий вашей преданности ему. Каждый из вас получит винтовку с одним патроном, и вы сами расстреляете… – он запнулся, подбирая слова, и ограничился коротким: – …этих. Мы сосчитаем попадания, и если ктото промахнется или будет стрелять не смертельно, то на это количество уменьшится число счастливчиков, оставшихся жить. Атаману не требуются колеблющиеся и не умеющие стрелять. А вот и сам атаман Павленко, премьерминистр нашей республики!
На тарантасе подъехал кряжистый усатый мужчина необъятной толщины, явно в прошлом кузнец или цирковой борец. Он был во френче и кубанке с нашитым странным крестом, словно ветряк с искривленными на концах лопастям. Степан подошел к нему и стал негромко объяснять происходящее. Выслушав, тот задумался, вперил взгляд в меня и затем медленно кивнул в знак согласия. Согласия на мою казнь или воскрешение?
Тем временем приговоренных раздели до исподнего, и первая «двойка» помилованных вооружилась винтовками и уставилась на обреченного. А им в спину грозно смотрело дуло «максима».
– Я не желаю стрелять в своих товарищей! – послышался громкий голос, и из группы помилованных вышел Данилин, подошел к самому молодому из приговоренных на смерть, девятнадцатилетнему Ваське, и поменялся с ним местами.
Он отдал юноше одежду, а сам остался в исподнем. Ошалевший от происходящего Васька не мог найти слов благодарности и безмолвно спрятался за чьюто спину.
– Похвальный поступок, – обронил атаман и подал команду.
«Двойка» выстрелила, и приговоренный упал как подкошенный. Из толпы выскочила растрепанная женщина и упала в ноги атаману.
– Пощади моего Прошку! – заголосила она, и я только теперь заметил среди приговоренных своего бывшего ординарца. – Мужа Веньку убили немцы, пощади Прошку – двое деток малолетних у меня.
– Кто он ей? – спросил атаман у Степана, и тот быстро ответил:
– Кобель, одну ночку с ней провел, вот она и растаяла, дура.
– Уберите ее! – приказал атаман, и двое мужиков оттащили плачущую женщину, а Прошка повесил голову.
– Следующий! – приказал атаман, и вскоре на небеса отправился хнычущий Федорчук.
Убитых осматривал Степан, считал попадания, оглашал: «Зачет!» Это напомнило мне студенческие будни, совсем некстати для такого страшного момента.
Молоденькому Ваське довелось стрелять в своего спасителя Данилина. Степан обнаружил на его теле лишь одно попадание – и Васька оказался у стенки, перед следующей «двойкой». Больше промахов не было.
Последним был Прошка, но «двойки» уже закончились. Атаман подозвал к себе Прошку и равнодушно спросил:
– У тебя дети есть? Говори только правду, иначе твоей участи не позавидую.
Прохор побелевшими губами вымолвил:
– Двое. Сыновей.
– Венчанный? Не вдов?
– Жена есть, – опустил голову Прошка. – Венчаны.
– Расстрелять. В самом деле кобель! – бросил атаман и отвернулся от него.
Степан подошел ко мне и протянул винтовку:
– Атаман жалует тебе жизнь – докажи ему, что ценишь его доверие и умеешь стрелять.
Я отрицательно покачал головой, хотя внутри все кричало: «Хватай винтовку и стреляй! Прошка тебе никогда не нравился!»
Побледневший Степан надвинулся на меня и прошептал:
– Ты понимаешь, что делаешь, полоумный?! Не жаль своей жизни, так пожалей мою – я поручился ею за тебя! Ради наших студенческих лет, нашего братства я пошел на это, и ты меня предашь?! Ты трус – умереть проще, чем с этим жить! Вспомни мою старенькую маму, которая приезжала к нам и привозила всякие сладости – я у нее остался один, и она не переживет такой потери!
Не знаю, что повлияло больше: желание жить