Кассандра

на пороге.
Я крутился, прикладывая к рубашке галстуки, сгибался пополам у небольшого зеркала, стоявшего на столе.
– Думаю, какой надеть. Может, этот, полосатый? Подержи зеркало – хоть гляну на себя понормальному.
– Вы как на свадьбу собираетесь, – недовольно заметила девушка, но зеркало взяла.
Один шаг – теснота здесь ужасная, – и ее шейка хрустнула под моей рукой, нежное тело затрепетало, прощаясь с жизнью. Она всегда нравилась мне, ее телом я любовался издали. Надеюсь, будут еще у меня такие нежные и глупые создания, а сейчас надо спешить – время торопит. Засунул безжизненное тело под кровать Федора – там лучшее место, у него одеяло свисает до пола, а у меня посолдатски аккуратно заправлено. Сколько раз делал ему изза этого замечание! А сейчас его неряшливость пригодилась. И прочь из комнаты – на улицу.
– Степан Кузьмич! Куда ты так принарядился? – окликает меня Ефим. – Неужели решил обед пропустить? Видел, как ты с Машкой прогуливался.
«Появился некстати на мою голову! Что он здесь сейчас делает, почему не в столовой? Может, и его послали по мою душу, и ему надо найти место под кроватью?» – почувствовал раздражение – готов был его задушить прямо здесь, возле входа в баракобщежитие образцового порядка. С ним будет непросто – он «бык» здоровый.
– Племяш приехал, ожидает – Машка сообщила. Спешу встретиться с ним, – пояснил ему. Вроде лицо у него спокойное, глазки не бегают – видно, говорит что думает. Может, пронесет?
– Мы с ребятами решили икорку с собой забрать с ужина, на вечер. Под казенку

. Ты как, Кузьмич, присоединяешься?
– А когда я волочился в хвосте? Бригадир как командир – всюду впереди, хоть и не на белом коне и без бурки. Забирайте мою пайку, а я из города еще чегонибудь принесу.
– Вот это дело! Я сейчас к нам в комнату забегу – и к ребятам, в столовую. – И он, широко улыбаясь, зашел в общежитие.
Секретный объект № 1, наша стройка, находится на полуказарменном положении: он обнесен высоким забором с колючей проволокой поверху, на воротах – вооруженная военизированная охрана. Чтобы выйти за территорию, требуется увольнительная, подписанная заместителем начальника титула или начальником отдела кадров. Только начальники щитов имеют право беспрепятственно покидать территорию – у них постоянные пропуска. Человек, сюда попавший, проходит тройную проверку, но, видно, система дала сбой, раз я здесь. Точнее, меня направили на эту стройку как партийного с шахты на Донбассе. А как же – воевал с белополяками, участвовал во взятии Крыма, был ранен, долго лечился в госпитале, уехал на Донбасс по партийной путевке.
Вот только эта биография не моя – из прошлого у меня случайно сохранилось лишь имя. Как это бывает, разговорился на вокзале с одним, за казенкой он всю свою биографию и выложил. Мне понравилось, что одинодинешенек он на белом свете, а последствия серьезного ранения не давали ему шансов жениться и иметь детей. Ну зачем такому жить – небо коптить?
Я ему и помог преставиться, обзавелся документами и поехал по путевке поднимать из разрухи шахту. А остальное заслужил своим трудом: себя не жалел, чтобы и тени подозрения ни у кого не возникло. Почти двадцать лет прожил под чужой фамилией, уже и сам к ней привык. Но, видно, все же случился прокол, раз явились сюда по мою душу. Только странно както: послали за мной девчушку, а не конвой. Может, все же сомневались? Да и Маша об этом говорила… Выходит, сдали у меня нервы – зря я девчушку…
Нет, все правильно. Не фотографировался я в гимнастерке, разве в империалистическую, когда уходил на фронт в семнадцатом году. А больше не снимался, хотя была возможность, когда создали уездную республику, которая с небольшими перерывами просуществовала два года. Потом прятались по лесам, но я же не дикий зверь! Ушел в город, связался с уголовниками, справил коекакие документы. Вовремя ушел – вскоре атамана поймали и шлепнули. А я годами прятался, находился в бегах, нигде долго не задерживался, но понимал: везение рано или поздно закончится – надо гденибудь осесть. Вот тогда и подвернулся Степан Кузьмич, и мне больше всего понравилось, что имя остается мое, настоящее – Степан. Выходит, пришли с фотографией настоящего Кузьмича, который уже много лет отдыхает на небесах. Всего несколько месяцев я не дотянул, чтобы справить годовщину новой биографии – двадцать лет. Май, радостный праздник всех трудящихся, никогда мне не нравился, в его названии мне слышалось слово «маяться». Вот теперь, двадцать второго мая 1941 года я вновь отправляюсь в бега, начинаю «маяться».
Прожитые почти безмятежно двадцать лет не притупили у меня чувства опасности: я всегда думал о худшем и готовился к нему, так что