Кассандра

но ту ночь я провел с ней в меблированных комнатах мадам Горюхиной на Эспланадной. Предсказания цветочницы сбылись: через два года Анна стала вдовой – ее муж погиб на фронте.
Второй раз, уже в девятнадцатом, когда город взяли деникинцы, я по заданию товарища атамана должен был провернуть здесь одно дельце, но нам не повезло, пришлось отстреливаться, уходить. Погибли все трое, которые были со мной, а я ушел без единой царапины. Сейчас в третий раз стою у черты между жизнью и смертью… надеюсь, не роковой.
К дому на Подоле, где жил Кузьма, я подошел, как и планировал, когда совсем стемнело. Сын дворника, мой бывший однокашник, отличник Кузьма, жил в той самой дворницкой, но уже один, похоронив родителей.
Хорошо, что я полгода назад его случайно встретил в городе, выпил с ним пива с воблой, не предполагая, что он мне вскоре пригодится.
Дверь подъезда оказалась не закрытой. Я осторожно вошел внутрь и, стараясь не шуметь, спустился по ступенькам вниз, в полуподвал.
– Кузьма, открывай, это Степан, – тихо проговорил я, когда услышал его шаркающие шаги за дверью.
Ни о чем не расспрашивая, он сразу впустил меня и молча провел в комнату.
– Чтото случилось? – спросил он, когда задвинул на окнах плотные шторы и вместо электрической лампы включил керосиновую.
– Неприятности – как часто бывает, когда начинают ворошить прошлое, – туманно пояснил я, решив не вдаваться в подробности. – Мне надо у тебя пересидеть дня дватри, затем я уйду. Помоги мне – помнишь наше студенческое братство, клятву на Владимирской горке?
– Конечно помню, Степан. Какие мы были молодые, наивные! Верили в идеалы, и перед нами, казалось, открывался весь мир, – улыбнулся Кузьма, и я подумал, что его физиономия, вытянутая, с печальными глазами, смахивает на лошадиную морду.
– К сожалению, наши мечты разбились, как зеркало об мостовую, – подытожил я, оглядывая его убогое жилище. – Хотел тебя спросить еще в прошлый раз: ты, окончивший университет с отличием, с подходящей для новой власти родословной – не дворянин, не буржуй, а сын дворника, – почему не преуспел в это новое время? Ведь такие люди, как ты, для новой власти на вес золота, а работаешь ассенизатором.
– Обходчиком, – поправил Кузьма. – Старые грехи: в правительстве Голубовича

был товарищем министра

и при Скоропадском занимал заметные посты. С тех пор стараюсь нигде не светиться, пока помогает. А многих уже нет. Безжалостное колесо репрессий не знает остановки, уничтожая всех, кто был нелоялен к этой власти, даже в далеком прошлом. В бывшем институте благородных девиц, куда мы в студенческие годы ходили на балы, творят скорый суд и расправу… Каждую ночь во дворе начинают реветь двигатели автомобилей, чтобы не слышно было выстрелов. Но люди все знают, хоть и не видят…
Кузьма достал из шкафа большую фотографию – наш выпуск, мы окончили университет святого Владимира в четырнадцатом году.
– Вот, посмотри, Алеша – недавно его видел, отъел себе пузо, работает по торговой части, но подробностей не рассказал, поспешил уйти. Виктор Панько служит в армии, неподалеку, в городке Белая Церковь. Вот Владимир – три года прошло, как его арестовали – без права переписки. Ты… Вот и все, кто остался из нашего университетского выпуска – никто историком так и не стал. Петра, нашего друга закадычного, вдохновителя нашего братства, встречал здесь в девятнадцатом и больше ничего о нем не знаю. Если он жив – когданибудь отзовется. Хотя уже столько времени прошло, надежды на это мало. – Кузьма испытующе посмотрел на меня.
– Обязательно отзовется, – согласился я и вспомнил изуродованное лицо Петра после того, как разрядил в его голову свой маузер.
– Давай поужинаем – ты, наверное, проголодался, – спохватился Кузьма.
– Есть немного, – согласился я – на самом деле с утра ничего не ел.
Вскоре на столе оказались несколько холодных картошин, сваренных в кожуре, селедка, лук, житный хлеб и неполная четвертушка водки «Особая».
– Чем богаты – тем и рады, – смущенно пригласил к столу Кузьма. – Извини, не ожидал гостей.
Я подумал, что, возможно, в этот час мои ребята из бригады под водочку кушают красную икорку, копченую колбаску, полагающиеся нам, работающим на особо важном, секретном объекте. Тут я вспомнил про задушенную Машеньку, ее тело под кроватью у Федора – пожалуй, пировать у нас в комнате не будут, не та обстановка.
Ужинали мы молча: начав есть, я ощутил волчий аппетит, и мой рот все время был набит. Кузьма не ел, молчал, смотрел на меня и о чемто напряженно думал.
Может, он рассчитывает поправить свою биографию, выдав меня? Поди разберись,