Кассандра

память подсказала: товарищ атаман любил, чтобы «сабля не ржавела», на коне вламываться в строй приговоренных к смерти пленных и рубить направо и налево. Неоднократно в подобных развлечениях приходилось участвовать и мне…
Война ужесточила жизнь наверху, в городе закрылись маленькие будочкимагазинчики, которые меня подпитывали какоето время, остались только магазины с ночными сторожами. Поди вымани такого сторожа наружу ночью – раза два безрезультатно пытался, потом оставил эту затею – слишком большой риск. Да и патрулей ночью хватает – то, что однажды сошло с рук, второй раз может закончиться фатально. Не искушай судьбу, и она будет к тебе милостива.
Приношу добычу к себе в пещеру, свежýю тушку крысы, шкурку натягиваю на палочки, высушиваю. Зачем? Не знаю, авось пригодится. Из собранных в дренажке досочек, веток, деревяшек сооружаю небольшой костер и вскоре впиваюсь зубами в зажаренное на углях мясо. Жаль только, соль закончилась, а так ничего, если не задумываться, что ем: немного суховато, не свинина, да и мяса в одной тушке маловато.
После еды по традиции брожу по лабиринту, стараясь проникнуть в его тайну.
Все больше убеждаюсь, что именно эти пересечения ходов на небольшой площади являются главной загадкой подземелья. Но в чем она состоит? Или прав был Кузьма, истолковывая обнаруженные руны, и здесь возможен переход между мирами живых и мертвых? Неужели, делая очередной обход лабиринта, я могу ненароком попасть в Ад? Глупо – я уже нахожусь если не в Аду, то в Чистилище точно: почти четыре месяца не видел дневного света, питаюсь крысами, схожу с ума от одиночества.
Разгадать тайну подземелья… Наверное, я никогда ее не узнаю. Свет от лучины заставляет напрягать глаза, которые отвыкли от любого света – керосин давно закончился, и лампа «летучая мышь» стала бесполезной. Начинает клонить ко сну, и я откидываюсь на спину, закрываю глаза. Казалось, только их прикрыл, как тут же услышал легкие шаги, словно ктото крадется. Спешу затушить лучину, в руку беру нож – я так просто не дамся, мне терять нечего. Кто бы это мог быть? По словам Кузьмы, о найденном подземелье он никому не рассказывал. Неужели он «раскололся» и это крадутся гепеушники по мою душу?!
Этот человек уже рядом, слышу его дыхание, моя рука с ножом напряглась. Человек носом шумно втягивает в себя воздух.
– Степан, ты что, до сих пор здесь? Неплохо устроился – мясцо жаришь! А я про него уже забыл, – раздался насмешливый голос Кузьмы.
У меня отлегло от сердца, и я зажигаю лучину. Точно, он! Страшно исхудавший, заросший.
– Ты свинья – бросил меня в этом подземелье на голодную смерть! – Я злюсь, но все равно безгранично рад видеть Кузьму, заговорить не сам с собой, а с собеседником, чего я был лишен долгие месяцы.
– Извини, брат, меня арестовали за дела давно минувших дней, держали на Лукьяновке. Спрашивали и о тебе, моем однокурснике, – как видишь, я тебя не выдал. А тут война, немцы уже сюда докатились, канонаду слышишь? Уже под самым городом. Хотя что в этом подземелье услышишь? Вечная тишина – метров десять над головою.
– Коечто слышу – и сюда докатывается, бывает, земля словно дрожит, – возразил я.
– Бомбят, но центр города пока Бог миловал. Немчуры десант в Голосеево сбросили, в районе сельхозакадемии, так студентов вооружили, сделали ополченцами, и они выбили немцев, хотя слышал, наших полегло немало.
– А ты как здесь очутился? Тебя что, выпустили гепеушники? – недоверчиво спросил я – вроде и Степан, но чтото в нем появилось новое, ему не свойственное.
– Где там выпустили! Город, похоже, сдадут немцам. А когда зеков при этом выпускали? Некоторых еще раньше отправили дальше по тюрьмам, а оставшихся политических – под пулемет. Мне повезло, до меня очередь не дошла – бомба упала во дворе тюрьмы, мне удалось сбежать. А на воле меня вовек не найти – под землю ушел, здесь сотни километров ходов, я и то их все не знаю.
– Значит, вдвоем будем крысятиной баловаться, – вздохнул я.
– Уходить надо – немец скоро в городе будет, – возразил Кузьма. – Сейчас неразбериха, паника, под шумок можно новые документы справить – и на передовую. А там искать не будут, раз ты немца бьешь.
– Видно, тебе мозги в тюрьме вправили, – рассмеялся я. – Старый я, чтобы воевать, да и крови за свою жизнь насмотрелся. А что касается документов, ты дело говоришь – надо будет попробовать это провернуть. – Вспомнил о своей заросшей физиономии. – Только себя надо в порядок привести, да одежонки нет путящей, моя тут поизносилась, хуже нищего выгляжу.
– Наша сила в слабости – забыл? Юродивым прикинься. Вроде монастырям в связи с войной послабление вышло, чтобы они народ скликали на священный бой с фашистской нечистью. Сейчас слегка умом