Катары

Ну ладно, я пошла работать, а то белокурая ведьма опять разорется. Ейто в войну небось плохо не было.
– Почему вы так думаете?
– Да вы что! – воскликнула Мирей. – Вопросов вы и правда много задаете, а ответовто и не знаете. Да всей деревне известно, что она перед войной служила у здешнего фрица в «Каштанах». Да, говорят, еще и спала с хозяином за прибавку к жалованью.
– Мирей! – раздался голос изза двери бара.
– Слышите? Ева Браун без меня жить не может. Ну, бегите давайте, а то поезд прозеваете.
Ле Биан вернулся в гостиницу собрать чемодан и расплатиться. Он думал об Отто Ране, который, наконец, перестал быть просто довоенной фотографией и начал становиться живым человеком. Теперь историк глядел на него уже подругому. Вот нашлась женщина, которая на него когдато работала. Только как ее разговорить…

Может быть, хозяйка гостиницы «У источника» и удивилась, до чего легко Ле Биан расстается с ее заведением, но виду не подала. Историк расплатился и уехал, не забыв поблагодарить гжу Лебрен самой искренней улыбкой. Хозяйка дала ему сдачу, а он был в таком веселом настроении, что даже оставил ей немного на чай «за теплый прием». Затем Ле Биан посмотрел на часы и убедился, что до поезда остается еще добрых полчаса. Ему не давал покоя один вопрос, как могло случиться, что весть о мертвом человеке, найденном за горячими ваннами, до сих пор не облетела деревню? Понятно, что в Юсса не торчал за каждым деревом переодетый жандарм, но чтобы труп в самом людном месте курорта никто вообще не заметил – необыкновенное дело! Ле Биан не удержался и пошел туда сам.
«Как Меня гнали, так и вас будут гнать»…
Прежде всего Пьер убедился, что рядом нет гуляющих. Потом все так же с саквояжем прошел за здание ванн и вдруг увидел две фигуры среди высоких трав: английская пара из «Источника»! Они сдержанно, но доброжелательно кивнули ему Ле Биан ответил им на поклон и подумал, что тут может быть одно из двух: либо у них сильно не в порядке со зрением, либо они, как и принято думать о жителях Британских островов, не желают лезть не в свое дело. Когда они прошли мимо, Ле Биан поставил саквояж на землю и бегом кинулся к тому месту, где бедняга испустил дух. Трава там была еще примята, но тела – и следа не осталось! Он ощупал землю, но не нашел ни малейшей приметы, говорившей, что там лежал труп. Ле Биан уже избежал несчастного случая, очень похожего на подстроенный; у него на руках уже скончался человек, пронзенный стрелой, но только теперь ему стало не по себе – пожалуй, даже страшновато. Те, кто выпустил смертельную стрелу, оставались гдето поблизости, но мало того: они моментально уничтожили следы преступления. Сперва он счел преступников сумасшедшими, но приходилось признать: безумцы эти были очень проворны. Ле Биан призадумался. Он был единственным свидетелем убийства, от которого не осталось ни малейших следов. Иными словами – убийства, которого, с точки зрения всех остальных, вовсе не было. Все то же, что и со звонком Филиппы. Что же до письма и записки, они ни в коей мере не служили доказательством какогото заговора. Ле Биан понял, до чего одинок. Ему показалось, что он идет по туннелю, и чем дальше идет, тем темнее становится вокруг. Справится ли он с вызовом, который ему бросают? Все держалось неприятное чувство смеси страха с бессилием. Сразу же осталось только одно желание: уехать из деревни. Ле Биан крепко сжал ручку саквояжа и бросился бежать на станцию. Было двадцать минут шестого. Через пять минут он, наконец, оказался в вагоне, который увозил его из этой западни.

Берлин, 1938
Дорогой Жак.
Человека, который оказал огромное влияние на мою жизнь, звали Морис Магр. Мне уже случалось упоминать в этих письмах имя замечательного писателя, который сумел добыть и разжечь пламя, пылавшее в сокровенных глубинах моей души. Как раз когда я жил в Париже, Магр собрал вокруг себя исследователей, интересовавшихся историей катаров. На меня словно снизошло откровение, когда тема моих работ оказалась связанной с разысканиями столь выдающегося ученого. Я уже вполне сознавал, что конечной целью моей жизни станет поиск Грааля.
С первых же дней в Юсса ле Бен я понял, что я здесь не желанный гость. Все мои знакомые говорили мне, что в этих местах народ особый, но я не представлял себе, до чего трудно добиться, чтобы они тебя приняли. Часто я спрашивал себя, почему простые люди, живя в столь богатых исторической памятью краях, не воспаряют душой. Или они так крепко закрывают глаза, что слепнут? Хотя я хорошо владею французским и, могу заверить, всячески старался стать своим, я для них так и остался «немцем». Да и то еще самое невинное прозвище из тех, какие мне там давали.