Катары

Он много говорил, и в его словах звучали страсть к истории, любовь к родным краям и сетования школьного учителя. Теней из прошлого ему удалось не вызвать: ни разу не навернулось на уста милое имя Жозефины. Эдит слушала его с интересом – кажется, искренним. Под конец ужина рука Ле Биана коснулась щеки девушки. Она не отдернулась. Стало ясно: Эдит к нему неравнодушна. Потом она стала еще улыбчивей, ближе. Встречаясь каждый день в учительской, они перемигивались тайком от коллег. Ле Биан понял, что партия выиграна. Осталось только дать адрес квартиры, оклеенной новыми обоями. Дать адрес и ждать. Но если партия и так выиграна, какой интерес играть дальше?
– Пьер, ты псих ненормальный? Ты что, со всеми так? Тогда какого ты хочешь счастья? Все, хватит! И со мной больше ни слова! Никогда!
Ле Биан не отвечал. Он слушал, как шаги Эдит удаляются по лестнице. Сперва ясно слышался стук каблучков по деревянным ступенькам. Потом шаги стали тише, дошли до последней ступеньки, процокали по передней и затерялись на улице. Пьер вздохнул. Пожалуй, подумал он, Эдит наговорила немножко лишнего, но в чемто она права. Он не псих, это она зря, а вот счастья ему нет – правда. Не отдавая себе в том отчета, он с самой войны отказался от счастья. За женщинами он ухаживал много. Некоторые из них переступали порог его квартиры, но порог его жизни оставался неприступен для всех. Все больше – хотя еще и смутно – Ле Биан чувствовал, что не так уж ему и жить хочется. Да, респектабельная квартира в центре города. Вежливые пустые улыбки соседям. Ученики, которым до фонаря какието реформы Кольбера. И хорошенькие девушки, ни одна из которых не вытеснит из памяти Жозефину.
Опять зазвонил звонок. Неужели Эдит вернулась? Но тут же все стало ясно: звонок не дверной, а телефонный. Это была еще одна роскошь, которую Ле Биан завел, когда решил жить побуржуазному. Новый предмет царственно занял ореховый столик, на который мадам Ривьер – старушка соседка, иногда приходившая к Ле Биану помочь прибраться, – всегда своей властью стелила кружевную салфеточку. Ужас полнейший, но со временем он научился жить и с этим.
Ле Биан снял трубку.
– Мессир… мессир… – послышался сдавленный от ужаса женский голос.
– Простите? С кем имею честь?
– Мессир, помогите, умоляю!
– Вы, кажется, шутите?
Вначале Ле Биан говорил вполне любезно, но теперь уже начинал сердиться.
– Смилуйтесь, мессир! – все отчаянней продолжал голос. – Помогите нам!
– Но кто вы, сударыня?
– Вы меня не знаете. Меня зовут Филиппа. Сейчас королевская рать овладеет нашей крепостью.
В голосе женщины звучал неподдельный ужас. Либо это была превосходная актриса, либо настоящая сумасшедшая в отчаянном состоянии.
– Какая рать, какая крепость? Откуда вы звоните?
– Из Монсегюра, – ответила женщина, понизив голос. – Смерти я не боюсь, но вера наша не должна погибнуть.
– Из Монсегюра? Да говорите толком!
– Я больше не могу говорить, за мной следят. Только будьте милостивы – помогите, умоляю! Спасите, спасите!
Связь прервалась, но Ле Биан еще добрую пару минут стоял, застыв с трубкой в руке и уставившись на розочки с салфетки мадам Ривьер. Что это было? Он сел и стал думать. Но что разумного можно было придумать про это наваждение?

Мишель Жуайё не верил собственным глазам. Он всегда приходил в коллеж раньше всех. А сегодня его не только опередили, но еще и скривили губы, когда появился он.
– Пьер! – весело воскликнул Мишель. – Неужели малышка Эдит оказалась так ужасна, что ты среди ночи сбежал на работу?
– Не надо про Эдит, – ответил, даже головы не подняв, Ле Биан, уткнувшийся в какуюто книгу. – Дело закрыто. И если я только услышу, что ты хоть комуто хоть полслова, мало тебе не покажется, так и знай, Жуайё!
Жуайё (Ле Биан всегда звал приятеля по фамилии) присел напротив коллеги и протяжно присвистнул:
– Тю! Я же знаю, какой ты любитель вставать до зари. Ну ладно, никому не расскажу про твой последний подвиг. Видать, не очень получилось, да?
– Да уж, – пробурчал Ле Биан.
– Слушай, ты какойто не такой: от бабы сбежал, самообразуешься тут ни свет ни заря… Что читаешьто интересненького?
Жуайё мельком взглянул на обложку книги, в которую погрузился Ле Биан, и снова присвистнул:
– Ууу, катары! Ну, ты рисковый малый! Я думал, на уроках об этом и заикаться не положено.
– Жуайё, если ты не будешь свистеть перед каждой фразой, у меня, может быть, не разболится голова хотя бы до обеда. Теперь по существу: да, я читаю про катаров; нет, к школьной программе это не имеет отношения.
– Тогда я вообще ничего не понимаю. Имеешь право не объяснять. Мы, конечно, друзья, но всего ведь не расскажешь, да?
– А