Катары

Я был убежден, что наш шеф готов выслушать подробности моих открытий, но боялся, не слишком ли подрывающими основы они покажутся остальным вождям нацизма. Мне даже приходило в голову, что сам Гитлер не смеет прямо нападать на власть церкви и установленные ею догматы. Мне нужно было соблюдать осторожность, чтобы меня не принудили замолчать и не обратили в ничто все плоды моих трудов. Неделя шла за неделей. Я стал замечать, что Виллигут склонен сомневаться в моих открытиях, а иногда и открыто оспаривать обоснованность моих выводов. Через несколько месяцев я понял: тот, кого я считал союзником, может обратиться в моего смертельного врага.
Мне пришлось вооружиться терпением и двигать пешки по доске, где на каждом ходу поджидала ловушка. Без всякого хвастовства скажу тебе: я знал, что в результате этой партии получу абсолютное оружие, которое уничтожит и Виллигута, и всех остальных. Но я еще не знал, сколько капканов таится на пути к осуществлению моего плана.
Искренне твой
Отто Ран.

Длинные нити плавленого сыра с картофельным пюре наматывались на вилку. Движения Ле Биана становились все увереннее; наконец он поднес вилку ко рту.
– Ну что, – улыбнулся Морис, – кажется, мой алиго тебя убедил? Сердце радуется, как ты его уплетаешь!
– Честно говоря, для меня это настоящее открытие, – ответил Пьер. – Очень хорошо получилось, браво!
– Как видишь, и у меня чтото может получиться, – опять улыбнулся его отец.
Дом его стоял на углу какойто узкой улочки и главной площади Мирпуа. В квартире были гостиная, игравшая также и роль столовой, спальня и крохотная кухонка с провалившимся потолком, так что ходить по ней приходилось согнувшись. Но, несмотря на тесноту, Морис какимто образом напихал в квартиру невероятное количество самых разнообразных вещей. Там были чьито фамильные портреты, раскрашенная гипсовая статуя Мадонны, дверные ручки, окаменелости, полотна, старинные шпаги, пара канделябров и даже чучело совы. Морис дал сыну оглядеть все это хозяйство, не задавая вопросов, а потом спросил сам:
– Как тебе этот склад? Чтонибудь интересно? Спрашивай, я готов отвечать.
– Так этимто ты зарабатываешь? – спросил сын, отправляя в рот новую вилку с алиго.
– Скажем так: я разыскиваю всякие вещи, жестоко торгуюсь за них, покупаю, потом продаю дороже. Как хочешь, так и называй мою торговлишку: торговля старьем, антикварная, художественный салон…
– А почему именно в этих местах?
– Ну, – развел руками Морис, – сейчас я здесь потому, что тут есть несколько надежных клиентов и я почуял, что есть, чем поживиться. Но надолго оседать здесь я не собираюсь. Понимаешь, быть почтенным нормандским юристом мне не понравилось – кочевая жизнь гораздо лучше.
– А всетаки что скажешь про ту голубку? Ты у меня ее чуть силой не отобрал. Почему?
Морис опустил глаза. Трудно было отрицать, что он хотел ограбить собственного сына.
– В оправданье скажу опять: я не узнал тебя! А что касается голубки – скажем так: на рынке сейчас очень мало предметов, связанных с эпохой катаров, и есть люди, готовые за них очень дорого заплатить. Когда мне сказали, что один молодой историк идет по следам сокровища полоумного Рана, я сразу подумал: буду следить за тобой и наверняка наткнусь на чтото интересное.
– Рана? – воскликнул Пьер. – Ты слышал про Отто Рана? А о каком сокровище ты говоришь?
– Если честно, – ответил Морис, подняв голову, – я думаю, это все больше слухи. Говорят, Отто Ран гдето здесь в Арьеже перед смертью оставил клад.
– Перед смертью? А я думал, когда его гостиница в Юсса разорилась, он уехал домой в Германию?
– Так и есть, – кивнул Морис, – но, как мне говорили, он потом совершенно инкогнито возвращался сюда продолжать