Катары

Видимо, мои замечания на этот счет в конце концов привлекли чье то внимание. Была ли то элементарная зависть или хуже того – действительное желание мне навредить? Этого я так ничего и не узнал. Но мой начальник вызвал меня и призвал к ответу за действия, несовместимые, как он сказал, с моей деятельностью в стенах института. Коллеги донесли на меня, обвиняя в пристрастии к спиртному. Штурмбанфюрер СС глядел мне прямо в глаза, ожидая, что я дрогну или даже запрошу пощады, но я справился с собой, держался прямо и невозмутимо. Я признался, что иногда люблю пропустить рюмочку, но тут же заявил, что меру всегда соблюдаю. Вероятно, штурмбанфюреру не понравилось, что я защищаю себя. Он предупредил, что отныне за мной будет установлено особое наблюдение и все, что я делаю, будет находиться под особым контролем начальства. Кроме того, он сказал, что отбирает у меня пропуск за границу, так что впредь я не смогу выезжать из Германии. Тут я уже не сдержался и сказал, что для работы мне совершенно необходимо путешествовать. Он ничего не ответил; тогда я выдвинул другой аргумент, сказав, что запинаюсь своими исследованиями по прямому приказанию Гиммлера. Когда я произнес фамилию рейхсфюрера, он встал и тоном отца, распекающего сына, сказал мне, что лишь благодаря некоторому заступничеству Гиммлера я и держусь в институте, а иначе меня бы давно уже выгнали. Еще он сказал, что это ослепление не будет длиться вечно, и приказал покинуть свой кабинет.
Когда я вышел, в коридоре неподалеку случился Рихард Кёниг. Он увидел мое лицо и понял, что я только что пережил тяжелые минуты. Он пригласил меня к себе в кабинет, и там я рассказал ему, что со мной случилось. В горечи, изобразившейся на его лице, не было ни грана притворства или фальшивого приличия. Движимый дружбой ко мне, он предложил свою помощь, чтобы продолжить начатую мной работу. Но для этого надо было четко объяснить ему, что я ищу и каких результатов уже достиг. Тогда то я и рассказал ему про осаду Монсегюра и бегство четырех Совершенных. Благодаря Рихарду, я снова поверил в успех своего сражения.
Преданный тебе
Отто Ран.

Ле Биана совсем не тянуло возвращаться к погу Монсегюр, но после обеда он для очистки совести опять сел за руль. На сей раз он твердо решил сообщить в полицию все, что ему известно. Но чтобы заявить об убийстве, нужен труп, а тело, когда он вернулся на место, где обнаружил его, снова исчезло. Он поискал пули, которыми стреляли в него самого, но и тут ему не повезло. Пьер уже не удивлялся. Те, кто дергал за ниточки этой кровавой игры, не имели привычки оставлять за собой следы. А вдруг все это вообще неправда? Какаято жестокая инсценировка…