Катары

гостиницей, а затем его вступление в СС и в Аненербе. Ран заслужил обстоятельный и откровенный психологический портрет. Он характеризовался как человек, одаренный интеллектуально, но вместе с тем слабохарактерный и ненадежный. Иногда ему трудно было разобраться, где фантазия, а где реальность. Он отличался большой способностью к убеждению и выдающейся работоспособностью. В другом отчете подробно говорилось о его денежной непрактичности и писательском таланте. Но больше всего внимание Ле Биана привлекло исследование его личной жизни.
Ле Биан характеризовался как человек, «страдающий явной ценностной дезориентацией, способной привести его к извращенному образу жизни». В доказательство Рихард Фриц приводил много примеров своих приватных разговоров с Раном. Тот сообщал в них о своем безразличии к женщинам, о восхищении типом арийского героя. Заговаривая то о Зигфриде, то о Тангейзере, он, казалось, дрожал при одном лишь упоминании об этих мужчинах, пленявших его воображение. Фриц даже рекомендовал для него терапевтическую изоляцию, чтобы не дать развиться его дурным наклонностям. Но, не изменяя своей пунктуальной правдивости, он отмечал, что со стороны Рана никогда не было попыток перейти к действию и вообще какихлибо «ненормальных поползновений».
Значительно менее конкретным стало это досье, когда дошло до поведения Рана в качестве охранника концентрационного лагеря. Фриц ограничился тем, что отметил явные проявления «крайней моральнопсихологической слабости». После этого, указывал Фриц, вопрос о возможности его принадлежности к СС должен быть внимательно рассмотрен на самом высоком уровне.
Попивая оржад на террасе, Ле Биан дошел до последней страницы досье «О.Р.». Одна лишь страничка касалась того, что больше всего волновало историка: исследований Отто Рана. Под грифом «конфиденциально» Фриц заявлял, что исследования Рана заслуживают самого серьезного отношения к себе и могут подкрепить правую борьбу РФ (вероятно, «рейхсфюрера») против семитских религий. Далее автор доклада утверждал, что, вопреки недавно принятым решениям высшего руководства, он создал у Рана ложное впечатление, будто тот может совершенно беспрепятственно продолжать свои изыскания. Заключительную фразу Фриц счел нужным подчеркнуть: «Именно таким образом он приведет нас к предмету нашей миссии». Ле Биан с удивлением увидел еще, что несколько раз фамилия в документе была исправлена: приклеена полоска тонкой бумаги, на которой заново было напечатано «Фриц». Пьер раскрыл складной нож и поскоблил по бумаге. Операция была деликатная, но терпение позволило под фамилией Фриц прочитать другую: Кёниг. Почему он назвался для Бетти другим именем? Вероятно, боялся, что Ран чтонибудь говорил о нем французской подруге, и она не будет ему доверять.
Досье было завершено в феврале 1939 года – за несколько недель до гибели Рана. Историк закрыл папку и задумался: чего же на самом деле хотел этот Фриц, он же Кёниг? Все ли он здесь честно открыл или утаил чтото? Был ли честен и с Раном хотя бы в первое время их знакомства или сразу замыслил предать его? И, самое главное, что же это был за «секрет», которым можно одолеть семитские религии? Ле Биан взял второй документ – четыре герба, неумело изображенные рукой Бетти – и стал изучать его, думая: в его руках ключ к тому, за что Ран так дорого заплатил.

Берлин, 1938
Дорогой Жак.
Лагерь Бухенвальд, куда меня направили, был построен в 1937 г . к северу от Веймара для содержания политических заключенных. Когда я оказался там, в нем находилось, я полагаю, около десяти тысяч человек. То были так называемые вредные элементы, то есть, в первую голову, сторонники политической оппозиции и евреи. Конечно, я знал, какого рода методы одобряются национал социализмом, и до того, как попал в охранники, но раньше все это было для меня чистой теорией. Предугадываю твои укоризны, но постарайся меня сначала понять, а потом уже суди строго. Мое отношение к этому было, думаю, отношением ученого, воспринимающего все происходящее не с человеческой, а чисто с фактической стороны.