Катары

внучка фруктами, бутербродами и галетами. Малыш ныл и отпихивался, бабуся не унималась. Больше рядом никого не было. Ле Биан думал про себя: немало еще должно пройти времени, чтобы люди его поколения забыли кошмар голода и нужды. Вот и у него за семь лет уже отрос животик; он мирился с этим, как с приметой возраста и осязаемым доказательством наступления мирных времен. Бабушка невозмутимо, как фермер, откармливающий гуся на рождественский стол, запихивала в мальчика очередной кусок хлеба с вареньем. Ле Биан достал из кожаного саквояжа книгу Отто Рана. Он еще и представления не имел, до какой степени эта книга перевернет его жизнь. Сначала он читал ее ночь напролет. На другой день перечел еще раз, сделал коекакие выписки – без всякой системы, просто некоторые впечатления. Многое из того, о чем говорилось в книге, находило отклик в его уме. Он был поражен желанием автора связать религию катаров с одной из разновидностей арийского язычества – естественно, более древнего, чем иудеохристианство. По инерции он поискал в библиотеке еще чтонибудь об Отто Ране, но ничего интересного не нашел. Через пять лет после конца войны еще оставались такие призраки, которые лучше было не трогать, а жизнь малоизвестного историканациста не слишком тяжело тянула в общей массе тех ужасов, что выявились после войны.
«Смерти я не боюсь…»
Непрерывно, неотвязно звучал у Ле Биана в ушах голос Филиппы. Он порылся еще у руанских букинистов и откопал другую книжку Рана, вышедшую в 1937 г.: «Суд Люцифера». Хозяин магазинчика подозрительно посмотрел на Пьера, а после счел нужным объяснить, что не знаетде, как такая книжка могла попасть к нему на полку. Ле Биан, чтобы его не приняли за неисправимо ностальгирующего о фюрере, тоже наплел, будто пишет научную работу об историках времен Рейха. Во второй книге националсоциалистическая тональность звучала гораздо яснее; сильнее чувствовались и эзотерические предрассудки автора. В целом все это было не очень удобоваримо и мало убеждало. Ле Биан насилу смог дочитать до конца. Но, вопреки своему обыкновению, он не стал тратить время на изучение всех источников, а решил, положившись на чутье, сразу отправиться на место. Ле Биан ни секунды не сомневался, что призыв Филиппы и появление книжки Рана связаны между собой. Быть может, эта самая Филиппа и переслала ему «Крестовый поход против Грааля». Но зачем? И как? Уж точно не почтой из семисотлетней давности. Ле Биан хотел разобраться в этой истории, и вскоре такая возможность ему представилась.
В школе начались недельные каникулы. Историк взял билет и отправился в Лангедок. В необходимости поездки его окончательно убедили две пометки в первой книге Отто Рана. Сперва он на них внимания не обратил, но, когда перечитывал, приметил два словечка, тонко подчеркнутых карандашом. Одно, коротенькое, на 12 странице: «Юсса»; другое – на 44й: «Каштаны». Не нужно было быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться, как связаны эти пометки. ЮссалеБен – городишко или деревушка неподалеку от города Фуа. А «Каштаны» – это, конечно, какаято гостиница с ресторанчиком, каких тысячи по всей Франции. Ле Биан объявил Жуайё, что на каникулах собирается прокатиться, и насладился изумлением приятеля. Тот очень хотел узнать, куда он, собственно, направляется, но Ле Биан держался, как партизан на допросе. Его поездка – это его поездка; его загадка – это его загадка. Чем дальше, тем больше мысль о связи между катарами и нацистами превращалась у него в навязчивую.
Ле Биан рассеянно взглянул в окно. Поля бежали навстречу мерному, навевающему дрему движению погромыхивающего поезда. Пьер подводил в уме итоги своего послевоенного семилетия и не был доволен. Не удалось, думал он, направить жизнь по новому пути. Война принесла ему все самое страшное, но вместе с тем (он едва решился признаться в этом самому себе) познакомила и с самым лучшим. Он узнал настоящую любовь: его путь пересекся с путем Жозефины – девушки, подобной которой он наверняка уже больше не встретит. Он проник в тысячелетнюю тайну, разгадав секрет гобелена из Байё. Он открыл в себе нежданное мужество и своим оружием – историей – сразился с немцами. Кроме того, он узнал, что его врагам, даже самым отъявленным, может быть интересно то же, что ему самому. Всегда захватывает дух, когда находишь нечто общее между собой и противником в бою. Ле Биан столкнулся с тем, как историю сводят к идеологии, но главное – он не смог допустить, чтобы Жозефина попала в число жертв этой войны. Он сильно этим мучился; не было дня, чтобы он не упрекнул себя за то, что оказался не на высоте. Чем больше восставал из пепла Руан, тем глубже, казалось, увязает он сам – и с каждым днем все сильнее. Город, за который он сражался, потерял для него интерес.