Катары

повиноваться мне, ты давал клятву верности Ордену. Наш план осуществляется так, как мы и предусматривали. Наша реконкиста может начаться тогда, когда мы завладеем Граалем Отто Рана.
– Кстати, у меня есть новости о последней поездке нашего нормандца.
– Вот как? Что же ты сразу не сказал? Удачно ли оно прошло?
Добрый Муж ответил с некоторым смущением:
– По правде говоря, не очень. Он встретился с Бетти; они даже отметили эту встречу… плотским образом. В общем, так мне сообщил один из наших братьев в Ницце.
– Надо же! – задумался Совершенный. – Никак не думал, что его привлекают женщины такого рода. Я всегда считал ее слишком вульгарной и пошлой. Что ж, у всех случаются минутные слабости. А что же с четвертым документом?
– У Бетти его не было. Он вернулся озадаченный.
– Как ты думаешь, теперь он вышел на след? Зная его, я бы очень удивился, если нет.
Пять ударов в колокол отбили час начала мессы.
– Слышишь? – весело сказал Совершенный. – Даже Бог за нас. Он напоминает нам, что мы здесь, чтобы служить Ему. Не теряй Ле Биана из вида ни на минуту. И главное – никакой самодеятельности. Здесь тебе не Варшава!
Добрый Муж поклонился в знак послушания.
– И еще последнее, – добавил Совершенный. – Изза этих неудач и проволочек не должны срываться наши приготовления. Я хочу, чтобы возрождение Монсегюра было достойно его славной истории. И ничто не помешает нам осуществить нашу мечту!

Подобный гигантскому кораблю, пришвартованному посредине города, собор СентСесиль в Альби поражал всех приезжих. Особенно необычной эта крепость католической веры казалась изза огненного цвета своей кладки. Ле Биан вошел в собор с южной стороны через портал с четырьмя арками, украшенный скульптурными группами пятнадцатого века. Он решил разыграть уже однажды успешно сыгравшую карту: выдать себя за искусствоведа, посланного из большого музея для изучения священных статуй в храме. Войдя в неф, он сразу захотел увидеть статую Константина. Молодой священник, для которого история искусства явно не была первостепенным интересом, проводил его. Сначала он подвел историка к статуе Карла Великого. Молодой священник был очень горд, что может без подготовки провести экскурсию, но весьма смутился, когда Ле Биан ему объяснил: Константин находится там же, на клиросе, но как раз напротив. Статуя стояла на шестиугольном столпе, по сторонам от которого находились гербовый щит и цветок лилии, и совпадала с тем описанием, которое Ле Биан прочел в гостинице. Император, по средневековому обыкновению, был изображен в доспехах и в горностаевой мантии, украшенной имперским двуглавым орлом. В правой руке он имел меч – символ могущества, а в левой державу, говорившую о его духовной власти. Борода у императора была большая, окладистая, а на голове – тяжелая корона.
Ле Биану не терпелось. Он попросил принести ему лестницу, что и было тут же исполнено. Все шло так просто, что игра становилась почти что неинтересной. Священник с большим удовольствием вернулся к своим прямым обязанностям, оставив Ле Биана осматривать статую в одиночестве, и никто не заметил, что искусствовед приподнял ее над колонной. Это оказалось труднее, чем он думал сначала, но в конце концов все же раздался долгожданный тихий щелчок, говоривший, что Константин оторвался от своей вековой опоры. В столбе и находился кусок перрамента, положенный туда Кёнигом во время войны. Ле Биану очень хотелось завопить от радости, но время и место были неподходящие.
Аккуратно положив документ в саквояж вместе с тремя другими (Пьер никогда с ними не расставался), он поставил статую на место и пошел попрощаться с молодым священником, пообещав уведомлять его о ходе своих исследований. Выйдя из собора, Ле Биан потихоньку пошел по площади. Начинался субботний день, погода была прекрасная, и первые гуляющие понемногу заполняли центральные улицы города. Историк решил еще немного полюбоваться на прекрасный собор и присел в открытом кафе. Он заказал себе бутерброд и чашку кофе. Очень хотелось тут же достать все четыре части документа катаров и начать его расшифровку, но он удержался: следовало все же соблюдать осторожность. Шаг за шагом мысли привели его к записке, которую бросили ему в окошко:
«Карл фон Граф жив».
Следовало ли отсюда заключать, что опасный офицер, бывший эсэсовец, гдето затаился и скрывается? Может ли случиться, что у него с Ле Бианом одна цель? Он прогнал эти мрачные мысли из головы и глубоко вздохнул. Так или иначе, он победил. Не получилось у Рана, у Кёнига, у Бетти – а у него получилось. Он стал первым человеком, который овладел забытым сокровищем монсегюрских катаров, пропавшим