Казнь на Вестминстерском мосту

свои языки к дымовой трубе и с треском выбрасывавший снопы искр, казался ему островком безопасности, живым существом. После разговора с Ройсом он продолжил свой путь, неторопливым шагом прошел мост из конца в конец по чередующимся участкам света и тьмы. Его каблуки неестественно громко стучали по мокрой брусчатке, с набережной доносились приглушенные голоса людей.
Питт внимательно смотрел на него.
— У нас есть другой способ? — с беспомощным видом спросил Драммонд. — Надо же как-то остановить ее!
— Знаю, — согласился Томас. — Если и есть другой способ, мне он неизвестен.
— Я буду там, — добавил шеф. — Притворюсь любителем оперы, который в подпитии возвращается из театра…
— Нет, сэр! — Питт был категоричен. В другое время и другой человек счел бы его слова грубостью. — Сэр, если нам и нужен Ройс, то только потому, что головорез знает, что вы не депутат парламента. Поэтому, чтобы добиться успеха, нужно, чтобы Ройс выглядел уязвимым, одинокой жертвой, а не полицейской приманкой. Самое близкое, где мы сможем находиться, — это набережная Виктории. У нас будет три констебля на дальнем конце, так что там путь к бегству ему будет закрыт. Мы поговорим с речной полицией, чтобы те были начеку, если он спрыгнет с моста. Мы переоденем двух констеблей в уличных торговцев и поставим их у того конца моста, который ближе к парламенту, а я поеду в кэбе, когда Ройс поднимется на мост. Если я буду держаться чуть позади него, то смогу наблюдать за ним, смогу приблизиться к нему, никого не напугав. Люди всегда думают, что извозчики смотрят только на дорогу.
— А мы не можем поставить хотя бы одного человека на мост? Под личиной пьяницы или нищего? — Драммонд был бледен, его черты заострилось.
— Нет. — Питт не чувствовал ни малейших сомнений. — Если на мосту будет еще кто-то, головорез может испугаться и убежать.
— Я дал Ройсу слово, что мы защитим его! — выдвинул свой последний аргумент Драммонд.
На это сказать было нечего. Оба знали, насколько велик риск, и понимали, что многое от них не зависит.
Три следующих вечера заседания заканчивались рано. Драммонд и Питт продолжали наблюдать, но не рассчитывали, что что-нибудь произойдет. На четвертый вечер погода ухудшилась, в небе повисли тяжелые от непролившегося дождя тучи. Стемнело рано, и фонари на набережной напоминали свалившиеся сверху луны. Плывшие по реке баржи походили на черные клинья, которые с шорохом разрезали колеблющиеся на поверхности воды отражения.
Под статуей Боудикки, чьей колеснице предстояло героически мчаться на римских захватчиков, погибших две тысячи лет назад, стоял констебль; перед ним была тележка, и он изображал из себя продавца сэндвичей. Несмотря на теплый шарф, обмотанный вокруг шеи, полицейский сильно замерз, и пальцы, торчавшие из митенок, посинели. Однако холод не мешал ему поглядывать по сторонам в ожидании Гарнета Ройса. Констебль был готов ринуться вперед, если кто-либо приблизится к тому. Дубинку он прятал под пальто, но так, чтобы выхватить ее в любой момент.
У дверей палаты общин стоял еще один констебль, одетый лакеем, и делал вид, будто ждет своего хозяина, чтобы передать ему сообщение, хотя на самом деле он выискивал взглядом Гарнета Ройса — и цветочницу.
На дальнем конце моста, на южном берегу реки, ждали три констебля. Двое были одеты обычными горожанами, которые, находясь в некотором подпитии, праздно проводят вечер и ищут женского общества. Третий констебль изображал извозчика, который поджидает возвращения своего пассажира. Его кэб стоял в двадцати ярдах от моста, у первого дома по Бельвью-роуд.
Мика Драммонд стоял на крыльце одного из домов на набережной Виктории и, напрягая зрение, наблюдал, как депутаты покидают здание парламента. Лица различить он не мог, однако приближаться к депутатам не решался. Надвинув на лоб цилиндр и замотав шею шарфом почти до подбородка, Драммонд стоял так, чтобы его лицо было в тени. Прохожий принял бы его за джентльмена, который слишком бурно отпраздновал какое-то событие, а теперь ждет, когда в голове прояснится, прежде чем идти домой. Никто не обращал на него внимания.
По мере того как туман сгущался и поднимался вверх, возле Пула все чаще звучали туманные горны.
На северном берегу, на набережной Виктории, рядом с лестницей, ведшей к воде, Питт сидел на козлах еще одного кэба. Это давало ему два преимущества: во-первых, он видел всех, а во-вторых, пешеходам трудно было разглядеть его лицо. Он не выпускал вожжи из рук, его лошадь беспокойно переступала ногами.
Кто-то окликнул его, и он ответил:
— Извини, приятель, у меня клиент.
Человек ворчливым голосом сказал, что не видит поблизости никакого клиента,