Казнь на Вестминстерском мосту

его. Завтра весь Лондон, от поломойки до премьер-министра, будет потрясен тем, что кто-то молча и незаметно, в нескольких сотнях ярдах он парламента убивает депутатов столь достойного государственного учреждения, убивает людей — не важно, любимых или ненавидимых кем-то, — чья безопасность ставится превыше всех остальных. Завтра раздадутся призывы немедленно искоренить это зло.
Питт встал.
— Ограбили? — спросил он, хотя заранее знал ответ.
— Нет, — ответил Драммонд, едва заметно качая головой. — Золотые часы, очень дорогие, десять золотых соверенов и примерно десять шиллингов серебром и медью, серебряная фляжка для бренди, полная. Судя по виду, очень тонкой работы, полностью из серебра, а не посеребренная; его имя выгравировано и украшено завитками. Золотые запонки, трость с серебряным набалдашником — всё на месте. Ах, еще французские кожаные перчатки.
— А записка?
— Что?
— Записка, — повторил Питт, хотя не рассчитывал на это. Но спросить был обязан. — В том смысле, что вдруг убийца оставил записку с угрозой, с требованием. Что-нибудь, что помогло бы нам его выявить.
— Нет. Только собственные бумаги Этериджа: пара писем, визитные карточки и все такое прочее.
— Кто его нашел?
— Один парнишка, он там. — Драммонд дернул головой в сторону кучки людей. — Кажется, в тот момент он был под мухой, но сейчас наверняка протрезвел, бедняга. Зовут Гарри Роулинс.
— Спасибо, сэр.
Питт сошел с тротуара, пересек проезжую часть и направился к группе, стоявшей под фонарем на противоположной стороне. У него было сильное ощущение дежавю, он как бы заново проживал все события, последовавшие после первого убийства. Ночное небо было таким же темным и бездонным, холодный и чистый воздух пах рекой, черная вода казалась бархатной и поблескивала, отражая свет, заливавший набережную; те же фонари с тремя рожками, те же очертания здания парламента на фоне звездного неба. Только вот люди другие. Вместо белокожей Хетти Милнер в яркой юбке здесь стоят отработавший свою смену извозчик, шедший домой бармен из пивной, клерк со своей подругой, испуганной и смущенной, носильщик с расположенного неподалеку вокзала Ватерлоо, молодой человек с ниспадающими на лоб светлыми волосами, мертвенно-бледным, как мрамор, лицом и полными ужаса глазами. Одет он был дорого — очевидно, кутил где-то в городе. Все следы хмеля уже успели выветриться из него, как дым — из остывшей печной трубы, он уже успел протрезветь.
— Мистер Роулинс. — Томас сразу понял, кто из них Роулинс, пережитое было написано у бедняги на лице. — Я инспектор Питт. Будьте любезны, сэр, расскажите, как все произошло.
Роулинс сглотнул. К нему все никак не возвращался дар осмысленной речи — как-никак к фонарю был привязан не какой-то там бродяга, а представитель его же класса, и выглядел он ужасно: шелковый цилиндр набекрень, белое кашне затянуто под подбородком, голова свесилась, как у заснувшего стоя пьяницы.
Питт терпеливо ждал.
Роулинс кашлянул, прочищая горло.
— Я шел домой с вечеринки — я был там с друзьями, видите ли, — и…
— Где? — перебил его Питт.
— О… тут недалеко, клуб «Уайтхолл». — Он махнул в сторону Боудикки. — На Кэннон-стрит.
— Где вы живете, сэр?
— На Чарльз-стрит, к югу от реки, рядом с Вестминстер-Бридж-роуд. Я решил идти домой пешком. Ради собственного блага. Не хотел, чтобы папаша видел меня под… под мухой. Думал, что на свежем воздухе… в общем, вот так.
— Итак, вы шли через мост домой?
— Да, верно. — Он качнулся с пяток на мыски и обратно. — Боже! В жизни не видел такой жути! Бедняга стоял привалившись к столбу, голова его свесилась, как будто он был вдрызг пьян. Я не обращал на него внимания, пока не поравнялся с ним, и только тогда понял, кто это. Встречался с ним пару раз; знаете ли, друг папаши, если можно так выразиться. Я тогда подумал: «Вивиан Этеридж никогда бы так не набрался!» Я подошел к нему, решив, что ему плохо, и… — Он опять сглотнул. Его лицо покрылось испариной, несмотря на холод. — И увидел… увидел, что он мертв. Естественно, я вспомнил о несчастном Гамильтоне и пошел к тому концу моста, что выходит к парламенту, — наверное, я даже побежал, — и стал кричать. В общем, пришел констебль, и я ему рассказал… гм… То, что я видел.
— А был ли здесь еще кто-то? Может, кто-то уходил с моста, когда вы на него поднимались?
— Э-э… — Роулинс захлопал глазами. — Совсем не помню. Я очень сожалею. Я был слегка не в себе, пока не увидел Этериджа и не сообразил, что произошло.
— А если порыться в памяти, сэр? — продолжал настаивать Питт, глядя в это искреннее, серьезное и даже безмятежное лицо.
Молодой человек побледнел еще