Казнь на Вестминстерском мосту

к себе люди могут испытывать страдания, о которых ты и не догадываешься, мучиться различными страхами, а потом вдруг наступает момент, когда здравый смысл перестает сдерживать их, и они переходят к насилию. А иногда бывает, что их продолжают мучить старые раны, и тогда ими завладевает жажда мести, которая пересиливает все — любовь, чувство самосохранения и даже благоразумие.
Веспасия ничего на это не сказала — возможно, она думала о тех же людях или об одном из них, о том, чья судьба была ей не безразлична.
— А еще есть молодой Барклай Гамильтон, — продолжала Шарлотта. — Судя по всему, второй брак отца вызвал в его душе сильные эмоции, но я не знаю, что могло бы подвигнуть его на убийство.
— Я тоже, — устало проговорила Веспасия. — Что насчет Этериджа? Там идет речь о больших деньгах.
— Джеймс Карфакс, — ответила Шарлотта. — Либо он, либо его жена, чтобы помешать ему уйти к другой женщине или просто бросить ее.
— Как это трагично, — вздохнула Веспасия. — Бедняжка. Какую страшную цену надо заплатить за то, что в конечном итоге является иллюзией, которая к тому же исчезает очень быстро… Если это так, то она погубила себя ни за что.
— Если у него действительно была связь с другой женщиной, — задумчиво проговорила Шарлотта, — если он влюбился или был одержим страстью, тогда… — Она замолчала.
— Это вполне возможно, что у него был роман с другими женщинами, — согласилась Веспасия. — Но мне кажется совершенно неправдоподобным, чтобы их мужья, узнав о связи и оскорбившись, перерезали горло трем депутатам парламента и повесили их на фонарном столбе. Это было бы слишком!
Шарлотта не могла не признать ее правоту. Действительно, ее предположение выглядело абсурдным. А вот если бы дело касалось одного Этериджа, тогда оно было бы разумным.
— Не похоже, что это преступление на почве страсти, — сказала она. — Действительно, оно лишено всякого смысла.
— Тогда напрашивается только один вывод, — заключила Веспасия. — Убийцей мог двигать либо гнев, либо другая причина, о которой мы не подозреваем. Если это гнев, то он вспыхнул не недавно, тлел довольно долго и, следовательно, пропитал человека до самых далеких уголков души.
— Неправильные поступки разъедают души людей, как кислота, — сказала Шарлотта.
Веспасия удивленно взглянула на нее. Ее так и подмывало попросить Шарлотту отбросить в сторону мелодраматичность, но тут она на мгновение представила, к каким чудовищным последствиям могут привести эти самые неправильные поступки, и промолчала. А Шарлотта продолжила свои рассуждения:
— Или существует мотив, который мы не видим, возможно, потому, что не знаем все факты, или не знаем людей, или считаем этот мотив слишком уродливым и отказываемся замечать. Об этих трех мужчинах нам известно только то, что они яростно осуждали борьбу за предоставление женщинам избирательного права.
— Осуждение Гамильтона было не яростным, — машинально поправила ее Веспасия, хотя надобности в этом не было. Обе помнили, что Гамильтона могли убить по ошибке, перепутав с Этериджем в слабом свете фонарей на мосту. — Не исключено, что кто-то пытался бросить тень на женщин, борющихся за избирательное право, — добавила она, — он знал, что обвинят их.
— Это уж слишком! — повторила Шарлотта слова Веспасии и тут же пожалела о своей дерзости. — Простите.
Глаза тетушки лукаво блеснули.
— Ты абсолютно права, — согласилась она. — Только немного жестка в своих заключениях. — Она встала, подошла к окну и выглянула в залитый солнцем сад, где на розовых кустах уже распустились первые листочки. — Давай будем делать то, что нам по силам. Раз у нас есть опасения в том, что Флоренс Айвори действительно виновна, было бы полезно, чтобы ты составила собственное мнение о ее характере. Если хочешь, нанеси ей еще один визит.
Шарлотта смотрела в стройную и прямую спину Веспасии. Даже кружевное платье с вышивкой не могло скрыть худобы ее плеч, и Шарлотта с болью подумала, как сильно постарела тетушка, какой слабой она стала. Однако с возрастом человек не перестает любить и страдать, сказала она себе, его душа может испытывать те же муки, что и в юности. Поддавшись порыву, она подошла к Веспасии, обняла ее и, отбросив всякие мысли о том, что ее действия можно рассматривать как вольность, крепко прижала к груди — так прижимают сестру или ребенка.
— Я люблю вас, тетя Веспасия, и больше всего на свете мне хочется быть похожей на вас.
Прошло несколько мгновений, прежде чем леди Камминг-Гульд заговорила; ее голос зазвучал неуверенно и хрипло.
— Спасибо, моя дорогая. — Она деликатно шмыгнула носом. — Я уверена, что ты идешь к этому верной дорогой — как в плохом, так