Казнь на Вестминстерском мосту

преодолевая себя, сказала она. Хотя Флоренс и сильно раздражала ее, она всем сердцем сочувствовала ей. — Моя грубость была излишней, в некоторых аспектах вы правы. Я действительно не могу понять ваш гнев, потому что я никогда не становилась жертвой той несправедливости, о которой вы говорите. Прошу вас, рассказывайте.
У Флоренс брови поползли на лоб.
— Господи, да о чем? О социальной истории женщин?
— Да, если в этом суть, — ответила Шарлотта. — Те мужчины были убиты из-за этого?
— Не имею ни малейшего представления! Вот если бы их убила я, тогда бы из-за этого!
— Зачем? Ради того, чтобы голосовать за тех, кто будет сидеть в парламенте?
Терпению Флоренс пришел конец. Она резко встала, и плетеная корзинка покатилась по полу. Ее взгляд, устремленный на Шарлотту, был полон пренебрежения.
— Вы считаете себя умной? Способной к учебе? Вы испытываете эмоции, страсть? Вы хоть что-то знаете о людях, о детях? Вы знаете, чего хотите для себя?
— Да, конечно, — без колебаний ответила Шарлотта.
— А вы не кажетесь себе ребенком-переростком?
Шарлотта уже не могла сдерживать гнев и вскочила. Ее щеки пылали.
— Нет, не кажусь! — процедила она сквозь стиснутые зубы. — Я хорошо разбираюсь в людях, я получила обширные знания по многим дисциплинам, и я способна принимать мудрые и здравые решения. Иногда я совершаю ошибки, но от них никто не застрахован. Возраст не защищает от ошибок, но он придает ошибкам больше значимости и дает человеку власть скрывать их!
Лицо Флоренс не изменилось.
— Согласна. Я точно так же, как и вы, не кажусь себе ребенком и глубоко сожалею о том, что со мной обращались как с ребенком, что за меня принимали решения — сначала отец, потом муж, — словно у меня отсутствовала воля и не было собственных желаний, словно их желания были именно тем, чего хотела я, или отвечали, как они утверждали, моим интересам. — Она обошла кресло, оперлась на спинку. Муслиновое платье натянулось на ее костлявом теле. — Вы хоть понимаете, как сильно изменилось бы законодательство, если бы те, кто творит законы, несли ответственность перед нами, а не только перед мужчинами? Понимаете?
Шарлотта открыла рот, чтобы ответить, но Флоренс не дала ей такой возможности.
— Вы делаете своей матери подарки на Рождество или на день рождения?
— Что? — Флоренс резким, полным нетерпения голосом повторила вопрос. — Да. Но какое отношение, ради всего святого, это имеет к суфражисткам?
— Разве вам не известно, что по закону вы не имеете права делать кому-нибудь подарки, вообще никому, с того момента, как обручились — не обвенчались, а именно обручились, — не получив разрешения у жениха?
— Нет, я…
— А что всего четыре года назад даже ваша одежда и имущество принадлежали вашему мужу? Что все, что вы унаследовали бы, — деньги, украшения вашей матери, — тоже принадлежало бы ему? Если бы вы где-нибудь работали и получали жалованье, это тоже принадлежало бы ему, и он мог бы потребовать, чтобы жалованье выплачивалось ему, так что вы даже не прикоснулись бы к этим деньгам. Думаете, вы могли составить завещание и отписать свое имущество дочери, или сестре, или подруге, или слуге в качестве вознаграждения? Да, могли, но при одобрении вашего мужа! А если бы он возражал, или передумал, или кто-то передумал за него, то не смогли бы! Даже после смерти! Вам это известно? Или вы воображали, что ваши платья, ваши туфли, ваши носовые платки, ваши шпильки — все это ваше? Ничего подобного! Ничего вашего нет. И тело вам не принадлежит! — Ее лицо исказилось при воспоминании о старых ранах, причем настолько глубоких, что их невозможно было вылечить никакими целебными средствами. — Вы не вправе отказать своему мужу, как бы он к вам ни относился, сколько бы любовниц он себе ни завел. Вы даже не можете уйти от него, пока он не даст своего разрешения! А если уйдете, закон вернет вас и осудит любого, кто даст вам пристанище, — даже если это будет ваша мать! Если же муж разрешит вам уйти, ваша собственность останется у него, как и все, что вы заработали, и он не обязан давать вам или вашим детям, если вам позволено забрать их, ни одного пенни, чтобы спасти вас от голода и холода. Нет, не перебивайте меня! — закричала Айвори, когда Шарлотта собралась заговорить. — К черту вашу самоуспокоенность! Вы думаете, у вас есть право влиять на жизнь ваших детей? Даже если это младенец, которого вы кормите грудью? А вот и нет! Они тоже принадлежат ему, и он может распоряжаться ими как пожелает — давать образование или нет, учить их чему-то или не учить, воспитывать в строгости или в любви и ласке. Вы не вправе влиять на то, как он заботится об их здоровье и благополучии. При составлении завещания он вправе лишить вас той