Казнь на Вестминстерском мосту

глубокая радость от возможности добиться уважения от мужчины и пробудить в нем лучшие качества. Наверное, самой главной причиной была потребность дарить любовь, оберегать юных и слабых, поддерживать мужчину, который по определению должен быть сильнее, но который на поверку оказывается даже слабее и ранимее. Общество ожидает от него многого и отказывает ему в нерешительности, слезах, неудаче. Шарлотта вспомнила Питта, Джорджа, Доминика и даже своего отца, а также других мужчин, которым пришлось пройти через суровое очищение расследованием, слой за слоем содравшее с них любое притворство. Их тщательно скрываемые сущности оказались такими же хрупкими, полными ужаса и неуверенности, сомнений в собственных силах, тщеславия и иллюзий, как у женщин. Отличие было только во внешней оболочке и присущем им ореоле власти.
Она знала, что нет смысла рассказывать об этом Флоренс Айвори. Ее раны слишком глубоки, она твердо уверена в том, что ее дело правое. Шарлотта на мгновение представила, что бы она почувствовала, если бы у нее отняли детей, и поняла, что в такой ситуации она напрочь забыла бы о здравомыслии.
Однако сейчас можно было рассчитывать только на здравый смысл. Посмотрев на Флоренс со спокойствием, которого не было в ее душе, она спросила:
— Где вы были, когда убили мистера Шеридана?
Миссис Айвори аж вздрогнула от изумления. Затем она улыбнулась, правда, невесело, и выражение на ее необычном лице сменилось так же быстро, как рисунок волн на море.
— Я была здесь, одна, — тихо ответила она. — Африка пошла к своей подруге, которая после первых родов чувствует себя неважно. Но с какой стати мне убивать мистера Шеридана? Он мне ничего не сделал — во всяком случае, не больше, чем любой другой мужчина, которые отказывают мне в праве быть полноценной личностью, а не придатком мужчины. Вы знаете, что у вас по закону нет права заключить договор? И что если вас ограбят, то будет нарушено право вашего мужа, а не ваше? Хотя кошелек-то ваш! — Она хрипло рассмеялась. — И преследовать судебным порядком вас нельзя! И вы не несете ответственности по своим долгам. А вот если вы совершите преступление, тогда это будет ваша вина — вашего мужа не вздернут на виселице вместо вас! Но я не убивала мистера Шеридана, и сэра Локвуда Гамильтона тоже, и мистера Этериджа. Хотя сомневаюсь, что вам, мисс Эллисон, удастся это доказать. Вы только теряете время, с вашими благими намерениями.
— Возможно. — Шарлотта встала. Взгляд ее был холоден. — Но это мне решать, терять его или нет.
— Сомневаюсь, — покачала головой Флоренс. — Вскоре вы уясните, что решать либо вашему отцу, либо мужу, если таковой у вас имеется. — Она подняла с пола корзинку с таким видом, будто Шарлотты уже не было в комнате.
Африка, бледная как полотно, проводила ее до двери. Она пыталась что-то сказать, но понимала, что никакими словами делу не поможешь, поэтому молчала, однако скованность движений и напряжение выдавали ее страх. Она любила Флоренс и всем сердцем жалела ее, страдания подруги вызывали у нее праведный гнев, и она страшно боялась, что мучения от разлуки с ребенком побуждают ту ночью тайком выходить из дома с бритвой в руке и убивать, убивать, убивать…
Та же холодящая душу мысль не покидала и Шарлотту, то же самое ей подсказывал внутренний голос, и она не могла делать вид, будто не слышит его. Она посмотрела на девушку с внешностью героинь творений прерафаэлитов, сильную, молодую и напуганную, полную решимости сражаться в битве, в которой та заранее обречена на поражение, взяла ее ледяные руки в свои и крепко пожала. Говорить было не о чем.
В следующее мгновение Шарлотта быстро зашагала по улице туда, где можно было сесть на омнибус и отправиться в долгий путь домой.
Зенобия Ганн восприняла идею о новом визите к леди Мэри Карфакс так же стоически, как перспективу сплавиться по реке Конго в открытом каноэ, только сейчас она не могла рассчитывать, что риск будет вознагражден любованием местными красотами: восхитительным закатом, мангровыми деревьями, чьи корни поднимаются над подсвеченной восходящим солнцем водой, раскрашенными во все цвета радуги птицами, которые порхают на фоне голубого неба. Ее не ждало ничего, кроме презрения, лелеянного тридцать лет, и целого потока колкостей.
Преисполненная дурных предчувствий, ощущая холодок в животе и свое собственное бессилие, Зенобия покорно отправилась выполнять указания Веспасии, понимая, что их с Мэри Карфакс не связывает ничего, кроме старых воспоминаний.
Она допускала, что Флоренс Айвори виновна в убийствах и что Африка, движимая жалостью, могла если не помогать подруге, то хотя бы покрывать ее, и все это вызывало у нее сильнейшие опасения. А вслед за ними