Тело-то и впрямь эльфийское, со всеми положенными признаками: ловкость, зрение, бессмертие и т. п. Но вот магии полагающейся — нет! Не существует магии в реальном мире! И выкручивайся, друг ролевик, как можешь!
Авторы: Коваленко Владимир Эдуардович
и полезли рвать на части. Подлое свойство, но – человеческое. Греки тут не лучше. А он, между прочим, не миссионер, не капеллан, а всего‑то чиновник в сутане! Чернильная душа курии. А вот занесло… Хорошо, безотказный бюрократический прием – отложить – сработал великолепно и здесь! И командующий попал в свои же силки…
Вот теперь багрянородная равнодушно обводит взглядом маленькую толпу обреченных, которых тычками копий заставляли встать перед высоким присутствием. Те ждущую их судьбу чуют, но все равно шарахаются от маленькой фигуры в бело‑кровавом одеянии. Которое она так и не успела сменить после операций и перевязок…
Викарий не видел, как в глазах черноволосой «фэйри» с грудным ребенком на руках при имени «Немайн» вдруг вспыхнул огонь. И вздрогнул, когда та бросилась сквозь конвой, даже не успев получить удар копьем в спину. К сиде. В ноги.
Клирик отрешенно размышлял о том, что средневековых людей понять ему не суждено. И о том, как жить, вернее, выживать в этом бедламе? Уйти в лес? Или в болота, как озерные. Сидеть тихо. И проживать тот ресурс, который Сущности заложили в ушастое тело. Если точно по описанию расы – лет шестьсот от совершеннолетия. И то вместо банального старения тяга на заокраинный запад. И уход туда же в качестве смерти. Скучно. Но может, получше такого вот веселья?
Когда ей под юбку чуть не закатилась верещащая «фэйри», Немайн даже не отскочила – попробовала обойти препятствие. Смысл слов пролетел мимо сознания. Но голова инстинктивно повернулась на звук…
– Спаси его! Только его, великая! Смилуйся! Вспомни, ты ведь ирландка!
Глаза мазнули по пищащему свертку. Клирик начал было отворачиваться – и понял, что только хочет отвернуться, а на самом деле наклоняется к коленопреклоненной. И видит самое прекрасное, что только могут увидеть глаза сиды…
Сознание Клирика отключилось. Не полностью – но руки приняли ребенка сами.
– Это мне? – спросила Немайн неожиданно тонко, как птичка свистнула. – Он мой?
– Твой, великая…
– Правда? – Она не верила, но уже ухватила и держала нежной и… неразжимаемой хваткой.
– Спасибо тебе, великая сида…
Новая мать старую не слышала. Мир сузился до прекрасного существа в руках.
– Мой… Мой…
Охрана остолбенела и не мешала прежней матери радостно выть, скорчившись в земном поклоне.
Сида преобразилась. Куда и усталость девалась. Лицо запунцовело, уши на голове места не находили, порхая словно крылья бабочки…
Анна затаила дыхание. Как и все, у кого в ближайшей округе были глаза. Наверное, даже муравьи дивились из травы тому, как внезапно и вдруг измотанная воительница и лекарка, суровая наставница, еле стоящая на ногах после трудов и битв, обратилась во мгновения ока в девочку, которой подарили щенка. Исходила нежным счастьем, как костер теплом.
– Наставница, нужно обязательно пробиться в состав суда. Иначе…
Смотрит на ребенка. Бессмысленно воркует, как ухитряются только матери. Уси‑сюси. С самой такое было… Хотя не настолько и не по приемышу. Не слышит! Анна заглянула в склоненное к младенцу лицо. В глазах сиды стоял волшебный май. Бесконечное счастье. Бесконечная радость. Ни тени мысли…
Анна испугалась. Но ухватила сиду за плечи, встряхнула. Развернула голову к себе.
– Ты меня слышишь?
На короткое время в глазах Немайн появился смысл.
– Слышу. А суд… Пошел он… – сида словно пыталась вспомнить слово – Анна мельком испугалась проклятия, – полем, лесом, холмом да торфяником! Маленький важнее.
– Да чем?!
– Он мой… Неужели не понятно?!
– Он этой разбойницы!
– Нет! Мой! – Сида прижала ребенка к себе, в глазах начала подниматься темная волна. – Не отдам! Теперь мой. Моя прелесть…
– Ясно…
Анне захотелось напомнить Немайн, что сейчас сэр Эдгар вполне может присудить разбить ее прелести головку о ближайшее дерево, но поостереглась. Чего доброго, начнет петь. А что разбирать, где свои, где чужие, не станет уж точно.
– Я займу твое место. От клана. Ты меня понимаешь?
– Ты умная, Анна. Хорошая… Я чуть‑чуть соображаю. Потом буду больше. Наверное…
– Кивнешь, когда надо? Сможешь?
– Да… Ох напасть, – чуть опустила взгляд, – напасть ты моя ненаглядная…
Викарий чуть слезу не пустил. С Августины‑Ираклии можно было писать Мадонну. И как этот свет неземной сочетается с той яростью, которая встает из глаз гневной базилиссы? Пожалуй, силой чувства. Теперь понятно, как она могла спастись, когда схватили ее сестру и мать. Ярость отбрасывает, любовь смиряет…
Снова картина встала перед внутренним зрением. Рушащиеся двери последнего укрытия. Солдаты самозваного регента Валентина, горя злобой и сладострастием, врываются
