Тело-то и впрямь эльфийское, со всеми положенными признаками: ловкость, зрение, бессмертие и т. п. Но вот магии полагающейся — нет! Не существует магии в реальном мире! И выкручивайся, друг ролевик, как можешь!
Авторы: Коваленко Владимир Эдуардович
топоры, иногда мечи и луки. Все это разномастно, но движется и действует слаженно и согласованно. Дверь, порожек. И в лоб:
– Не могли приплыть завтра?
– Не могли. Мы вообще‑то тонем.
– До утра продержитесь. У пирса мелко, – как ни странно, шуткой это не прозвучало, – если и сядете на грунт, палуба и каюты останутся над водой. Свежую пищу, воду обеспечим. Остальное утром. Надеюсь, хоть что‑то станет известно!
– О чем?
– О том. Ворота закрыты. – Валлиец кивнул на стену за которой стоял город. – Даже для нас. То, что травит стража со стен, – байки, не мне вам объяснять. Что там творится на самом деле, мне сообщить не удосужились. А если б и поставили в известность – так не мое дело слухи распространять. Мое дело – порядок в порту. Потому утром.
Грекам ситуация была знакома. Поняли.
– Хорошо. Личная просьба. Ты меня знаешь, я несколько лет сюда хожу… Пусти в предместье священника. Совсем морская болезнь старика измотала. «Голова»‑то хоть в порядке? Одного человека смогут пристроить?
– Заезжий дом совсем не в порядке… Но одного… Ладно. Если Дэффид меня потом не пришибет, ты мне должен. Эй, – бритт обернулся и махнул рукой молодому воину – проводишь старика…
– Согласен. – Капитан перешел на обычный греческий, который священник понимал. – Вот и все. Святой отец, я договорился – тебя пустят на берег и проводят на постоялый двор…
– Мне нужно к епископу.
– Завтра попробую договориться. А пока отдохни немного. Дорога была трудной…
И еще какой! Но в его жизни бывали дороги и погаже. Что значит гнев морских волн, грозящий погубить тело, в сравнении с ударами валов отчаяния, зыбью неспокойной совести? Но пока и правда, стоило переночевать.
В «Голове Грифона» людно и суматошно. Праздничек. За стойкой Гвен – храпунья Гвен, повариха Гвен. Тулла честь передоверила, занявшись иным, – выселила работников из домика возле пивоварни. Можно было и в самом трактире комнату для больной приготовить, но хмурая Эйлет, поставленная отцом во главу кланового пикета на воротах, ясно сказала: если сида умрет, дом, в котором это случится, придется сжечь. А заодно – что утром Немайн, если будет еще жива, перенесут за город. То есть в предместье, домой. Значит, следовало торопиться. Вот Тулла и торопилась. Неспешно и по‑хозяйски. Сама Глэдис не справилась бы лучше.
Гвен не жаловалась. Старшая сестра взяла на себя самое важное – сохранение трактира. А ей осталась отцовская работа – и она не справлялась. Вместо порядка и спокойного веселья, как при Дэффиде, в пиршественном зале повисло тягостное и нервное молчание. Казалось, все предместья очертя голову ринулись сюда – вызнать, что происходит, из первых рук. А какие они первые? Дэффид сказал Эйлет, Эйлет – Тулле, Тулла – Гвен… Очень хотелось спрятаться под стойку. И пусть Сиан болтает. Она маленькая, ее слова ничего не весят.
Так что римскому священнику Гвен даже обрадовалась. Уж он‑то не будет расспрашивать, как там младшая сестра и что намерены делать клан, отец и король! Он спросит комнату, и спросит ужин, и спросит новости, но начать можно будет с новостей старых и попроще. А главное, забота о святом отце – достойное занятие для хозяина заезжего дома. Даже если он сейчас молоденькая девчушка и даже не сида. Гвен припомнила, как хорошо со стойкой справлялась Майни. На глаза опять навернулась влага.
– Здравствуй, дитя мое. – Латынь. Этот язык Гвен немного знала.
В другое время она бы обиделась на «дитя», но теперь только шмыгнула носом.
– Я пожелал бы тебе доброго дня, но боюсь, он сейчас совсем не добрый, а до ночи не успеет исправиться. Потому желаю, чтобы утро было для тебя лучше вечера.
– Спасибо… Но все не настолько плохо, чтобы в «Голове Грифона» усталому путнику не предложили уютный ночлег и вкусный ужин.
– Рад это слышать, дитя мое. Выходит, неприятности не очень велики?
– Ой. Для меня велики, святой отец. Когда с сестрой случилось что‑то страшное, она лежит при смерти, городские ворота закрыты, и ничегошеньки не ясно, разве этого мало?
Как‑то вышло, что скоро римский священник знал больше, чем Гвен. Но и та не ударила в грязь лицом – между словами да всхлипами гость получил просторную комнату со свежей постелью и видом на цитадель, и там же, подальше от суеты и тревоги пиршественного зала, сервированный ужин. Действительно, великолепный, даже на вкус столицы мира. То, что изначально трапеза предназначалась епископу Дионисию, но из‑за последних событий к нему на стол не попала, приезжий священник так и не узнал.
Закончив с едой, он встал, подошел к высокому окну и, задумчиво разглядывая непонятный желтый флаг над башней, пробормотал под нос:
– Самозванка. Наверняка. И все‑таки жалко. Получается,
