Тело-то и впрямь эльфийское, со всеми положенными признаками: ловкость, зрение, бессмертие и т. п. Но вот магии полагающейся — нет! Не существует магии в реальном мире! И выкручивайся, друг ролевик, как можешь!
Авторы: Коваленко Владимир Эдуардович
тон сида поняла. Ласка, беспокойство. Успокаивающе‑просительно поскулила в ответ. Если отдаст маленького… Инстинкт подсказал – может не отдать. Начала подниматься ярость – и сразу спала. Запах успокаивал – дети у нее свои есть, и не все выросли, и много. Нельзя нападать, нельзя. А та наконец протянула зачем‑то замотанного малыша и выше радости доставить не могла, не могла стать роднее. И ее руки… руки были знакомы. Руки… заботились о Немайн! Долго, много дней. Не одни, среди других. И о маленьком заботились. Изнутри всплыло – ей можно! Вот именно ей можно! На глаза навернулась влага. Выразить благодарность, выразить нежность… Слов не было, и не было нужно. Хватило – потереться щекой о щеку. Лизнуть. Ласково прихватить зубами за ухо. А остальные нежности – потом, потом. Главное – детеныш. Запах правильный, здоровый. Какая она хорошая! Сохранила. Лизнуть в нос. Она смеется. Она поняла, ей нравится! Еще раз! А остальные нежности на потом.
Быстрый подъем отнял последние силы. Но организм оставался здоровым, нора казалась прочной и безопасной, ото всего тянуло надежностью и теплом. Нужно идти за кормом, восстанавливаться. Куда – известно, тут есть место, где всегда можно поесть. Тем более нос подгоняет в ту же сторону! Там есть запасы! И многие уже испортились. Но если нужно сойдет и падаль. Сида прижала к себе сына и двинулась на запах.
За спиной обеспокоено бухнул тяжелый голос самца:
– Глэдис, ты чему улыбаешься? Росомаха шастает по дому… Дикий зверь! Я Эгиля попросил аккуратно пройти позади. Он знает повадки, не обеспокоит, но будет недалеко.
– Не надо, дорогой. Зря мы боялись. Она сейчас зверь, да. Но этот зверь нас всех знает и любит. Вот и все сказки о росомахах! Не будет она шипеть на мать и рвать своих сестер…
И тут снизу, с кухни, раздался девичий вопль. Голос Гвен! Не испуганный. Возмущенный.
– Майни! Майни, прекрати! Ты что делаешь?! Она даже не пропиталась! Она сырая! Ты плохая, ты мерзкая! Я зачем рассол на тмине готовила?
– Печени в вине, «как у греков», на ужин не будет, – констатировала факт Глэдис.
– Будет, – возразил Дэффид, – все она не съест. Не влезет.
Дэффид ошибся. Желудок у сиды был еще новенький и рассчитанный как раз на случаи, требующие быстрого отъедания. Растяжимый. Выглядеть она сразу стала не худышкой, а беременной. На не очень поздней стадии. А еще сильно перемазалась в телячьей крови. Зато была сыта. Оставалось найти местечко поукромнее. И… внутри бились смыслы, которых сида не понимала. Кроме потребности – найти. И комбинации запахов и звуков, зачем‑то в сопровождении зрительного образа. Как будто самку‑подростка из собственной норы не узнаешь, не рассмотрев!
Сиан родители велели запереться. С самого утра. От греха. И для собственного успокоения. Понимали: если что, дверь спасти может разве случайно. Богиня‑берсерк… Запах учует, а там что есть дверь, что нет ее. Выходило, заперли не от озверевшей Немайн, а от самой себя – чтобы не раздразнила росомаху. Еще весной Сиан бы попросту надулась. Не меньше, чем на неделю. А вылезла бы немедленно. Но на этот раз честно сидела у задвинутого засова. На душе скребли хорьки. Вместо обещанного праздника – осадное положение, но сида, посулившая веселье, страшно заболела. А обещала, что будет веселиться вместе с сестрой на Самайн. Вот и верь, что сиды никогда не врут! Правда, об обещании вспомнила. Сразу, как Сиан задвинула засов, постучалась Луковка. Которая временами Майни. Протянула тыкву с дырочками – очень похоже на голову и глаза.
– Это тебе на Самайн. От бог… от младшей сестры!
– Что? Тыква с глазами?
– Не знаю. Сказала – сделать, подарить тебе. Пошла на кухню, взяла у Гвен тыкву… Как раз свежий урожай, сегодня последний день сбора. Я глаза прорезала, принесла. Держи! Игрушка, наверное.
– Спасибо, Они. А как ею играют?
– Не знаю. И наливку по таким мелочам, извини, пить не буду. Крестная говорит – язычество и грех. Сестра проснется, сама у нее и спросишь…
И убежала. Так что обиды на Немайн не было. Была обида вообще. Вселенская. Сиан как раз раздумывала, просто грустить или поплакать, когда в дверь поскреблись. Тихонько и немного жалобно. Угрозы в этом слышно не было.
– Кто там? – спросила Сиан, как родители учили. То есть – разговаривать ласково, но дверь не открывать.
В дверь поскребли еще раз и подвыли чуть‑чуть. Высоким голосом, знакомым.
– Майни? Это ты?
– У‑у‑у‑о, – согласно. И царап‑царап.
– Майни, ты правда озверела?
– У‑у‑у‑а, – печально. Царапанье стало неуверенным.
– Майни, мне велели тебя не пускать.
– У‑у‑у‑и, – жалобно. И тихие шаги – прочь.
Сиан не выдержала. Оттянула засов, открыла дверь. Сида странно упругой походкой,
