Тело-то и впрямь эльфийское, со всеми положенными признаками: ловкость, зрение, бессмертие и т. п. Но вот магии полагающейся — нет! Не существует магии в реальном мире! И выкручивайся, друг ролевик, как можешь!
Авторы: Коваленко Владимир Эдуардович
бритвами немалый подвиг, который Немайн успела пронаблюдать в исполнении Дэффида – расчесав и закрутив кверху роскошные усы, вычесав и собрав в хвост длинные волосы, нацепив полдюжины самоцветных перстней и расшитую черным жемчугом рубаху, не забыл плотно закусить мясными шариками с чесноком. Его вины тут не было: камбрийские дамы любили чеснок ничуть не меньше кавалеров. Да и Клирик как раз собирался отдать должное блюду, состоящему из чеснока и лука в большей степени, чем из номинально главного компонента – баранины. Но все равно получилось смешно. Приземленный запах против возвышенного образа.
Неделю спустя Кэррадок перехватил Немайн, когда та выползла в город – солнышку порадоваться. Долго ходил вокруг да около. И – попросил снять заклятие. Снова пришлось быстро думать. С точки зрения Клирика, ничего страшного не произошло: банальная влюбленность. Рослый и плечистый Кэррадок Вилис‑Кэдман оказался одним из нередких доказательств взаимного влечения крайностей, поскольку и до того заглядывался на девушек низеньких да худеньких. Впрочем, до действительно серьезных намерений дело пока не доходило. Закаленному в походах и пограничных стычках бойцу было на вид около двадцати пяти, по меркам темных веков – человек средних лет, но жены себе рыцарь пока не нашел.
И вот человек, прожив жизнь до половины и ни разу не испытав страстной любви, принял выброс гормонов за сглаз. И был почти прав. Действуют они на те же рецепторы, что и амфетамины – а те, безусловно, наркотики. То, что рыцарь, заметив измененное состояние сознания, пришел к выводам, обычным для своего времени, удивления не вызывало.
Клирик попробовал разобраться с вопросом логически. Объяснил, что в магии – ноль. И что, обладай Немайн свойством влюблять в себя людей, не приходилось бы их пугать. Довод подействовал: Кэррадок решил, что, в таком случае, его заколдовали другие фэйри. В наказание за проступок перед собственным кланом. Клирик предложил подождать епископа, который изгонит волшбу. Увы, Кэррадока в детстве уже возили по епископам да святым местам – надеялись исправить зрение. Не помогло.
В конце концов, от рыцаря пришлось отрываться – тем более, что по пути была лавка ювелира, а Клирик припомнил: у него несколько поиссяк золотой запас… Немайн, разумеется, встретил сам мастер, перед которым Клирик и выложил на прилавок то, что удачно не зарыл вместе с основным капиталом, булавой и кольчугой прямо на месте появления в средневековье. Деньги были нужны к ярмарке и суду, а трогать захоронку до организации надежного хранилища было нецелесообразно. Вдруг кто проследит.
– Патрицианский перстень греческой работы, – уважительно сообщил мастер с первого же взгляда, – причем наверняка столичной. Символика христианская, имперская. То есть уже оправа пойдет трижды по весу. А тяжелый. Камень, конечно, поддельный. В том смысле, что не рубин же! А камея – тонкая… Нежная, сообщу тебе, штучка: чуть надавишь – скол. Потому не предлагаю испытать камень – опасно! Камень стоит не меньше четверти марки. Восточные римляне такое вывозить не разрешают. Всю цену удвоим. Я еще, конечно, могу проверить качество металла и камня – но, даже с учетом, что столь дорогую вещь очень трудно продать, скажу, что это стоит не меньше марки золота. Иными словами, пятидесяти солидов. Увы, перед приездом иноземных купцов, я истратил свое золото на собственные изделия… Могу показать тебе кольца, кулоны, серьги…
И зеркальце! Нашлось даже несколько. Серебряные, в которых Немайн выглядела ожившей покойницей, и золотые, от одного взгляда в которые казалось, что сида персонаж мифологии китайской. Клирик не нуждался ни в карикатуре, ни в комплименте. О чем и сообщил ювелиру.
– Тогда я смешаю серебро и золото в пропорции, отражающей реальный цвет, – предложил мастер, – получится что‑то вроде электрона. Но позволь удивиться – впервые я вижу девушку, которую интересует не красота собственного отражения или вещи, а точность отображения. Впрочем, чему я удивляюсь, леди Немайн? Ты все‑таки сида!
Все‑таки сида… С точки зрения горожан, Немайн продолжала оставаться чудовищем. Но не просто вменяемым, с которым всегда лучше договориться – и даже не знакомым, как перед нападением викингов. Удочеренная местным кланом, сида стала чудовищем своим. Окончательно стало понятно, как к ней относиться, чтобы не обидеть ненароком – и чтобы у нее не нашлось повода кого‑то обижать в ответ. Стало ясно, кому жаловаться, если что, и какой ждать реакции на жалобы. Иными словами, относились не лучше и не хуже, чем к рыцарю короля. Тоже ведь существо опасное. Но в доску свое. Отличие было в одном – Немайн, по общему убеждению, стоила половины армии. Что недавно и доказала. В седьмом веке армией
