Кен

событий. А куда теперь спешить? Спешить надо было раньше, пока он был жив. Не наказывать, если знала, что все равно простит. Спешить.
Если с чем и стоит торопиться, так это с прощением. Потому что если не успел наказать, то потом этому только порадуешься, а если не успел простить…
Она не успела. И теперь, никуда уже не спеша, открыла дверь. На пороге стояла взволнованная соседка: дама средних лет с прижатой к груди черной кожаной сумочкой. Лицо у дамы было раздраженным:
— Ксюша, что это такое? — Рукой в черной замшевой перчатке дама указывала на кровавый след: — Кто это все будет убирать?! Да что там у тебя?
Она шагнула в прихожую и почти споткнулась о тело бывшего мужа Ксении. Сумочкой прикрыла рот и взвизгнула:
— Мамочки! Да здесь же человека зарезали!
— Не надо так кричать, Татьяна Георгиевна, — попросила Ксения.
— Да как же это… Мамочки! Маньяк!
И соседка осела на пол. Потом, дав ей воды, Ксения позвонила следователю. Она уже никуда не спешила, да и он совершенно спокойно сказал:
— Что? Муромского зарезали? И где?
— Возле моей двери.
— Что ж… Вы только сразу не умирайте… Черри…
Она почему-то вспомнила Лидушу. Ее, Ксении, собственные дети так и останутся теперь в той жизни, которая могла бы быть у нее, если бы она поспешила. А вот Лидуша успела. Но она может этого так и не узнать. Надо ей сказать. Обо всем. И о счастье, и о прощении. Лидуша должна узнать, как ей все-таки повезло.
Очнувшаяся соседка устроила настоящую истерику. Смерть человека близкого и чужого воспринимается людьми совершенно по-разному! Ксении хотелось, чтобы он так и остался лежать в этой прихожей, а дама причитала, беспокоясь только о том, чтобы поскорее приехали и увезли мертвеца.
— Милиция, где милиция? — то и дело вскрикивала она.
— Да идите же вы отсюда, Татьяна Георгиевна! — не выдержала Ксения.
— Я могу идти? Да-да. Могу. Я не понимаю: я что, свидетель? Ксюша, так это ты его зарезала?! — ахнула женщина.
Ксения ничего не ответила, но поняла наконец, что он мертвый. И никуда не денется из этой прихожей. И не надо больше ловить его на слове, бояться, что он кого-то убил, выгораживать, вытряхивать пепельницы, двигать мебель. Она ошибалась.
— Первый, второй, третий, четвертый… — догадалась наконец она.
В дверь опять звонили, и Ксении пришлось открыть.
— Чем это здесь так пахнет? — принюхался следователь.
Из кухни по всей квартире и лестничной клетке плыл вкусный запах приправ, в которых тушилось сочное мясо.
— Духовка, — сказала Ксения. — Мясо, кажется, готово…

Все время, пока в квартире находились посторонние люди, она сидела в гостиной, в уголке дивана, и не могла отделаться от мысли, показавшейся в первый момент абсурдной. «Должно быть, я сама этого хотела», — думала Ксения, глядя, как следователь, сидя за столом, пишет протокол. «Хотела, чтобы все было именно так. Не нарочно хотела, не явно, а где-то очень-очень глубоко в себе. Там, откуда даже мысли не допускается в сознание. Ведь как у Луны есть обратная сторона, так у человека есть запретная зона, которую он и сам в себе не до конца исследовал. И из этой темной зоны берется то темное, что самому противно, но тем не менее оно проникает в сознание и действует, словно яд. Только убивает медленно, начиная не с тебя, а с твоих близких…»
… — Итак, вы говорите, что сначала к вам пришел Звягин.
— Да.
— И угрожал пистолетом.
— Он не угрожал. Он просто показал, что купил его.
— Зачем?
— Я не знаю. Ему кто-то позвонил. Сказал, видимо, что это его собираются убить.
— Кто? Ваш муж? — выпрямился в кресле следователь.
— Бывший. Бывший муж, — поправила его Ксения и только теперь поняла, что это правда. Теперь уже и на самом деле — бывший.
— Вы хорошо держитесь. — Он очень внимательно на Ксению посмотрел.
Она разозлилась:
— По-вашему, я должна в истерике биться? И что же мне делать — кричать? Нет такого крика… и слов таких нет. Чтобы вернуть… вернуться.
— Скажите, вы улики уничтожали, чтобы Муромского не заподозрили, да?
— Он очень хотел освободиться. А человек, который ищет свободы, он на все способен. Способы ему уже безразличны.
— От чего же он так хотел освободиться?
— От Жени.
— Они ж давно расстались.
— А вы? Вы ничего в себе не сохранили от первых двух жен?
Он усмехнулся:
— Привычку бояться. Каждый день прихожу домой и боюсь, что в квартире больше нет женских вещей. Если человек становится вдруг подозрительным, он начинает подозревать всех и во всем. Я перестал доверять своей жене. Все эти любови, любовники, приторные красавцы… Меня же все время нет дома! Что она делает, а? Я тебя, Черри,