Клинок его Величества

Хрустнул пальцами… Зевнул… Не знай я, что этот хруст — условный знак, не догадалась бы… Ждет… Спокойно, не выказывая ни волнения, ни недовольства. Впрочем, он — воин. Воин Правой Руки. И этим все сказано…
…Есть разваренную репу выше моих сил. Пить кислое, разбавленное водой вино — тем более. Однако попрошайка, весь день простоявшая на улице, не может быть сытой. Поэтому я вяло ковыряюсь грязными пальцами в своей тарелке, и изображаю, что утоляю голод. При этом тщательно отслеживаю реакцию Бразза на каждого, входящего в таверну, и пытаюсь понять, что мне не нравится в его поведении.
Жесты сотника предельно скупы и точны. Эмоций — нет. Никаких. Суетливости — тоже… Спокоен. Так, как будто ужинает в собственном доме, причем под охраной собственных солдат. Странно…
Да, подчиненный графа Игрена не может не уметь контролировать чувства и эмоции. Но… в таком заведении, как ‘Гадюшник’, да еще и расположенном на территории враждебного королевства, излишняя самоуверенность чревата непредсказуемыми последствиями. Почему ему все равно? Почему?!
…Ответ приходит, когда Бразз очередной раз реагирует на скрип открывающейся двери: короткий, равнодушный взгляд — и все… Ни недовольства, ни раздражения… А может он никого не ждет?!
‘Может…’ — сама себе отвечаю я. И тут же продолжаю: — ‘Тогда… получается, что он тут живет! Либо на постоялом дворе, либо где-то неподалеку…’
Жду еще минут десять. Потом, уверившись, что мне не кажется, поворачиваюсь к Пайку…
Кладу на стол правую руку, вытягиваю указательный палец, с омерзением смотрю на черный кант под ногтем, и, удостоверившись, что Ноел понял условный знак, начинаю ковырять сучок, торчащий из столешницы. Так, чтобы тысячник мог видеть получающиеся у меня буквы…
…Дочитав мое сообщение до конца, воин задумчиво щурится:
‘Уверена?’
Я еле заметно мотаю головой: какая тут может быть уверенность? Только догадки…
Понимает. Потом неторопливо встает из-за стола, покачивается, и, на ходу развязывая мотню, плетется к двери…
Мне становится не по себе: да, тут, в таверне наверняка есть и люди графа Орассара, и воины Правой Руки, но за столом-то я теперь совсем одна!!!
Заставляю себя перестать трястись. Оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, кто из клиентов ‘Гадюшника’ может служить в Тайной службе или быть вассалом Утерса Неустрашимого. Двое громил, сидящие рядом с очагом, и мрачно вливающие в себя кубок за кубком? Тощий, но жилистый парень, тискающий глупо хихикающую подавальщицу? Троица порядком надравшихся мужиков, обсуждающих какого-то Батара, ‘умудрившегося снять верхушку с навара самого Фиска’? Или пара здоровяков, сидящих спинами к стене, и уминающих хлеб с сыром, умудряясь не показывать лиц, спрятанных под капюшонами дорожных плащей?
Не знаю. Стражником, вернее, скрытнем, может оказаться кто угодно. Любая подавальщица или даже сам Щир Гадюка. А вот воинами Правой Руки — только те громилы или мужики в плащах — уж очень они здоровые. Вглядываюсь в их пластику и ненадолго забываю о том, где нахожусь…
…- Ты жрать будешь, или как? — в голосе Пайка столько раздражения, что я возмущенно вскидываю голову, пытаюсь вскочить… и остаюсь на месте: натянувшаяся сбруя вовремя заставляет меня ‘вспомнить’ о том, что я — попрошайка…
— Что, опять спину прихватило? — ухмыляется тысячник. А в его глазах мелькает удивление.
Я виновато опускаю взгляд. И еле слышно вздыхаю…
На стол падает несколько медных монет, одна из них подкатывается к моей ладони, и, постояв на ребре, падает ‘короной ‘ вверх.
‘Надо было желание загадать…’ — мрачно вздыхаю я. И усилием воли отгоняю от себя мысли о Ронни…
…Закрыв за собой дверь снятой на ночь комнатенки, тысячник неторопливо подходит к единственному топчану, с грохотом валится на него и рычит. Чуть ли не на весь постоялый двор:
— Ну, чего встала? Гаси лучину и брысь куда-нибудь в угол!!!
Я послушно задуваю слабенький огонек, и вздрагиваю, услышав шепот, раздавшийся над самым ухом:
— Спасибо за помощь, ваше высочество. Дальше — мы сами… И… садитесь на топчан — плащ я уже подстелил…
Сажусь. Прислоняюсь спиной к стене. И закрываю глаза, стараясь не думать о клопах и прочей живности, которая наверняка есть в этих ‘покоях’: ожидание может быть долгим.
Луковица возникает перед глазами сама собой. Так же, почти без моего участия, с нее слетает первая пленочка воспоминаний…
‘Здесь, в нашем доме, ты будешь в безопасности…’ — виновато улыбаясь, вздыхает Ронни. Потом поправляет перевязь, делает шаг к двери, и у меня обрывается сердце…
— Ты… — начинаю я, и тут же замолкаю, вспомнив, что мне говорила графиня Камилла: ‘Утерсы живут своим долгом… Долгом перед