Клинок его Величества

что она творит, растерянно подтвердил я.
— Для того чтобы носить меня на руках, ТЕБЕ лужи не нужны… — заявила она. И прыгнула. На меня…
Сделав шаг в сторону, и поймав ее на руки, я прижал Илзе к груди, склонился к ее уху и еле слышно прошептал:
— Спасибо…
— И… все? — сделав круглые глаза, возмущенно спросила Илзе.
У меня тут же пересохло во рту:
— Н-не понял?
Принцесса зажмурилась, облизала губы, глубоко вздохнула… и рассмеялась. Вполголоса. Так, чтобы ее не услышал отец, ночующий в соседней комнате:
— Поймать — поймал, а покружить по комнате не догадался…
…Я кружил по комнате, вслушивался в свои ощущения так, как учила Илзе, и все глубже и глубже погружался в состояние какого-то чувственного безумия: теплые руки любимой, обвивающие мою шею, жгли кожу ничуть не слабее, чем огонь костра. Правая грудь горела от прикосновений ее груди. Живот и правое предплечье пылали от жара ее бедра, а левая рука, поддерживающая ее спину, мелко-мелко дрожала. А еще я чувствовал ее запах, слышал ее смех и кожей шеи ощущал тепло ее дыхания…
…- Что ты сейчас чувствуешь, Ронни? Не торопись отвечать. Сначала закрой глаза и прислушайся к своим ощущениям. Тепло от камина? И все? А как же спинка, сидение и подлокотники кресла? Разве их ты не касаешься? А твой пояс — неужели он не сдавливает твой живот, бока и спину? Родовой перстень на пальце — как насчет него? Нижняя рубаха, камзол, перевязь, шоссы, сапоги…Пойми — чувствует все твое тело. И ты должен научиться ощущать все оттенки этих ощущений…
…Илзе была права — чувствовало все мое тело. Правда, там, где я касался ее, ощущения были такими острыми, что все остальное постепенно терялось: я как-то незаметно перестал чувствовать холод пола под босыми ногами, перестал слышать голоса, раздающиеся со двора и из коридора, забыл про будущую тренировку и даже про желание выйти до ветру. А когда весь мир вдруг съежился до нас двоих, я не выдержал и остановился:
— Илзе?!
Почувствовав, что мне не по себе, принцесса выпрямила руки и встревоженно заглянула мне в глаза:
— Что, Ронни?
— Как ты с этим живешь?
— С чем, милый?
— Я только что пытался чувствовать так, как Видящие, и…
Илзе понимающе улыбнулась:
— …и теперь те места, к которым я прикасаюсь, горят огнем, твое сердце колотится так, как будто готово вырваться из груди, а еще, наверное, кружится голова?
Я утвердительно кивнул:
— Да… И… меня словно не стало! Есть только ты, твое тепло, твой голос, твой запах… Я как будто растворился в тебе, понимаешь? И, знаешь, мне безумно хочется почувствовать, что ощущаешь ты…
Илзе вздрогнула, посмотрела на меня круглыми от удивления глазами, попросила поставить ее на пол и без тени улыбки попросила:
— Можешь повторить еще раз то, что ты только что сказал?
— Мне безумно хочется чувствовать то, что ощущаешь ты…
— Я тебя люблю… — выдохнула она. Потом встала на цыпочки, нежно прикоснулась губами к моим губам и тихонько добавила: — Знаешь, я с самого детства привыкла, что всем плевать на то, что творится в моей душе. А для тебя моя душа значит не меньше, чем мое тело. Знаешь, эта фраза — самое приятное, что я слышала за всю свою жизнь…
 
Глава 13. Коэлин Рендарр, маркиз Честский.
…Сидеть в новом кресле было крайне неудобно: сидение, наклоненное к спинке под довольно большим углом, было слишком длинным и чересчур мягким, ножки — слишком высокими, а край сидения, специально выступающий за край закрепленной на нем подушки, здорово врезался под колени и вынуждал периодически выпрямлять затекающие ноги. Еще одним ‘достоинством’ этого произведения пыточного искусства были подлокотники — хлипкие и чудовищно ребристые, они вынуждали сидящего постоянно контролировать положение рук. И тоже не давали ему сконцентрироваться.
В результате доклад мэтра Гаурена, сидевшего в таком же кресле, превратился во что-то совершенно невразумительное — и без того не особо уверенный в себе королевский картограф начал картавить намного сильнее, чем обычно, и в какой-то момент Коэлин напрочь перестал понимать смысл того, что он говорит.
‘Не совет, а фарс какой-то…’ — раздраженно думал принц. — ‘Сидим в этих креслах, как мухи в сиропе и тупо хлопаем глазами. Вместо того чтобы советовать! Смешно! Определенно, настоящий король не может быть таким трусом!’
Естественно, свое мнение по этому поводу он держал при себе. А что касается взглядов — Иарусу Рендарру было не до них. Он внимательно слушал мэтра Гаурена, делал какие-то пометки на лежащем перед ним листе пергамента, и иногда задумчиво посматривал на камерария и начальника Ночного двора, преданно пожирающих его глазами.
‘Два десятка бойниц!’ — бесился принц, раз