Клятва рыцаря

все эти годы к Изабель. Еще до того как я присоединился к Дугласам и услышал признания этой женщины, мне уже было ясно, кто она на самом деле, но я не мог произнести этого вслух, так как это было бы равносильно признанию, что я круглый дурак и напрасно потратил на нее десять лет своей жизни.
У меня не осталось к ней никаких нежных чувств, и я не испытывал ревности, слыша, как она занимается любовью с сэром Кеннетом. Мной овладели лишь злость и отвращение, когда я услышал, как Изабель и ее любовник говорили об уже совершенных убийствах и намечали новые. Не могу описать, что я тогда почувствовал! А когда обнаружилось, что она скрывала от меня моего ребенка и пыталась использовать его для своего освобождения, ты не можешь себе представить, какие чувства возникли в моей душе.
– Кристофер – очень хороший мальчик, – сказала Элспет, положив руку на грудь Кормака и наслаждаясь теплом его тела.
– Я вижу в его лице некоторые черты Изабель, но это нисколько не трогает меня.
– А меня это немного беспокоило, – призналась Элспет. – Но ты не должен бояться, что я когда-нибудь смогу переложить на мальчика вину за преступления его матери.
Кормак обхватил ладонями ее лицо и осторожно повернул к себе.
– Я не сомневаюсь в этом. Единственное, чего я опасался, везя его к тебе, – что ты можешь увидеть в нем некое свидетельство продолжающейся связи между мной и Изабель. Ничего подобного нет. Видимо, все кончилось в тот момент, когда я впервые увидел тебя у сэра Калина.
Прости меня зато, что я был слишком упрям и слеп, чтобы понять истинные чувства, владеющие мной; за то, что боялся признаться в своей ошибке и слишком долго позволял дурачить себя. Я оттолкнул тебя ради женщины, которая недостойна даже чистить твои туфли. Ты отдала мне всю себя, Элспет, а я, как жадный ребенок, только брал, ничего не давая взамен. Ты вернула меня к жизни, – прошептал Кормак, благоговейно целуя ее.
– Твой долг теперь полностью возвращен, – сказала Элспет, едва не прослезившись от нежности его поцелуя.
– Я не имел в виду тот случай, когда ты нашла меня истекающего кровью на земле твоего отца. Главное – ты спасла меня от Изабель. Каждым своим поцелуем, каждым прикосновением ты все больше изгоняла ее из моего глупого и упрямого сердца. Ты показала мне, что значит любить по-настоящему, и открыла всю неестественность моей связи с Изабель. Ее повесили, но, по правде говоря, она умерла для меня еще до того, как ступила на виселицу.
– Ты наблюдал за ее казнью? – Несмотря на свое отношение к связи Кормака с этой женщиной, Элспет не могла не сочувствовать мужу, зная, что ему пришлось пережить.
Он кивнул.
– Я сделал это ради Кристофера, потому что когда-нибудь он может спросить о своей матери и о том, как она умерла. А когда стало ясно, что все ее родственники отказались от нее, я позаботился и о похоронах. Вот почему я так долго не приезжал к тебе. Я должен был своими глазами увидеть все до самого конца.
– Понятно. Тебе надо было убедиться, что с ней действительно все кончено.
– Ответь мне, любовь моя: разрушил ли я твои чувства ко мне?
– Нет, – тихо ответила Элспет, понимая, что должна быть с ним так же откровенна, хотя он так и не сказал ей три заветных слова, которые она жаждала услышать. – То, что я наговорила тебе в тот день, было продиктовано болью и гневом, а потом день за днем я старалась убить мои чувства к тебе. Я не хотела больше страдать, и, когда Пейтон привез новость о казни Изабель и у меня мелькнула мысль, что ты можешь вернуться ко мне, я испугалась, что окажусь слишком слабой и позволю себе стать твоим вторым выбором. Я хотела держаться твердо, но мне это не удалось. Ты слишком глубоко проник в мою душу, Кормак Армстронг. Я не смогла прогнать тебя, потому что все еще люблю.
Кормак продолжал крепко держать Элспет. Ее последние слова принесли ему огромное облегчение.
– О, дорогая, а я так боялся, что ты не сможешь простить меня. Мне казалось, я убил твою любовь и теперь ты никогда не вернешься ко мне.
Элспет потребовалось некоторое время, чтобы осознать важность его слов.
– Значит, ты любишь меня? – спросила она, слегка приподнявшись, чтобы лучше видеть его лицо.
– Конечно. Я же говорил тебе.
– Ты ни разу не сказал мне об этом.
– А что, по-твоему, выражали записки, которые я посылал тебе?
– Ни в одной из них не было сказано, что ты любишь меня. Если не веришь, я могу показать тебе их. – Уголком глаза она заметила, что он улыбается, и нахмурилась: – Чему ты так радуешься?
– Ты сохранила все мои послания.
– Но зато ничего не писала в ответ. Я полагала использовать пергамент для своих заметок. – Ее сарказм стер улыбку с его лица. – Поверь мне, Кормак, ни в одной из них нет слов