Клятва рыцаря

познакомиться с ним и удостовериться, что он действительно является отцом, а не проходимцем, пытающимся завладеть ребенком и его имуществом. Мать Алана оставила его на произвол судьбы, и на долю малыша уже с первых дней выпали тяжелые испытания, так что Элспет не собиралась отдавать ребенка, пока не убедится, что он попадет в хорошие руки и его будут любить.
Прошло пять дней, прежде чем Элспет и Кормак наконец остались одни, и, хотя в эти дни они не занимались любовью, Элспет чувствовала, что они становятся все ближе друг другу. В промежутках между общением с жителями деревни, представителем власти и священником они беседовали, и Элспет многое узнала о Кормаке и его прошлом. Иногда во время разговора упоминалось имя Изабель, но оно звучало только как составная часть рассказа и потом быстро забывалось.
На шестой день утром, набрав веды, Элспет вернулась в дом и обнаружила, что Кормак полностью одет и стоит около кровати. Она сразу поняла, что их пребывание в этом домике подошло к концу. Кормак еще нетвердо держался на ногах и для уверенности вынужден был ухватиться за стойку кровати, однако Элспет не сомневалась, что он считает себя достаточно окрепшим, чтобы преодолеть верхом последние мили до королевского двора, а значит, и до Изабель. Элспет хотелось верить, что такая поспешность связана только с желанием Кормака как можно скорее прибыть туда, где, как он предполагал, их должны были ожидать ее родственники, но этот довод казался ей малоубедительным. Она надеялась задержаться в этом домике, пока Кормак окончательно не окрепнет. Тогда они могли бы в последний раз принадлежать друг другу, перед тем как он встретится с Изабель, но, очевидно, этому не суждено было сбыться.
– Ты, наверное, хочешь грохнуться на пол, – сказала Элспет, ставя ведро с водой.
– Я не так уж слаб. – Кормак стиснул зубы и сел на постель. – И вполне могу ехать верхом. Мы не должны больше оставаться здесь.
– Почему бы нам не задержаться еще на день или два? Рана на твоей ноге слишком глубока, и ты потерял много крови. Конечно, хорошо, что у тебя появились силы, однако, если ты попытаешься сейчас двинуться в путь, они быстро иссякнут.
– Я отдохну, когда мы прибудем на место. – Он вздохнул и коснулся пальцами своих волос. – Пол и Оуэн наверняка передали наше сообщение твоим родственникам, и они, вероятно, уже ищут тебя. Если они не найдут тебя при дворе, то помчатся во владения сэра Колина, чтобы рассчитаться с ним. Ты должна встретить их на месте, когда они приедут за тобой, иначе может возникнуть опасная вражда между кланами. Ты ведь не хочешь этого?
– Конечно, нет. Значит, мы едем завтра?
– Да, с первыми лучами солнца.
Ночью, устроившись рядом с Кормаком, Элспет прижалась к нему, стараясь подавить свои страхи. Она так сильно любила этого мужчину, что не могла поверить в отсутствие взаимности с его стороны. В той безумной страсти, которую они оба испытывали недавно, должна была зародиться любовь, и Элспет молила Бога, чтобы ради этой любви он в конце концов отказался от Изабель. Но она не была уверена, что это может произойти.
Из их бесед Элспет узнала одну очень неприятную вещь: родители Кормака слыли распутниками, ворами и лгунами. Она сочувствовала ему и другим детям из этой семьи, которые росли без родительской любви, в атмосфере позора. Но Кормак сумел, пережив тяжелое детство, стать порядочным человеком. Он так стремился восстановить честь, семьи, что ради этого готов был пожертвовать чем угодно.
Все порядочные мужчины дорожили своей честью, но Кормак дорожил ею с особым тщанием и не допускал даже мысли нарушить свое слово. Сейчас же речь шла не только о его личном достоинстве, но и о достоинстве братьев и сестер. Родители явно пренебрегали честью их клана, а Кормак решил восстановить ее и считал, что любое нарушение принятых обязательств ведет к дальнейшему унижению их семьи. Этого он никак не мог допустить. Для него не существовало полутонов. Только черное и белое. Данное слово было неразрывно связано с понятием чести, и его нельзя было нарушить.
«А это значит, – с болью подумала Элспет, – что его клятва, данная Изабель, прочнее камня».

– Я же говорила, что глупо садиться на лошадь, не оправившись до конца, – сердито сказала Элспет, укладывая бледного, взмокшего Кормака в постель.
Они с трудом добрались до гостиницы, где Кормак всегда останавливался по пути к королевскому двору. Последние две мили Элспет думала, что он вот-вот свалится с лошади лицом в грязь. Она прикусила язык, чтобы удержаться от резких слов, и ей оставалось только закрыть глаза, чтобы не видеть вновь проступившую