Князь ночи

В роду Грамонов с подлецами не знаются.
Аделаида де Куси первая обрела способность говорить:
– Какая муха вас укусила, княгиня? Странная мысль – покровительствовать этой девице. Ни для кого же не тайна, что вы ее презираете.
– Не думаю, чтобы я когда-либо делала вам подобные признания. В любом случае вы не имеете права вслух высказывать предположения о моих чувствах.
– Это секрет Полишинеля, – хихикнула Жанна де Каниак.
– Как вам будет угодно. Однако, чтобы пресечь эти домыслы и лишить вас повода отдаться излюбленному вами шпионству, желаю сообщить следующее: тяжесть несчастья, обрушившегося на мадемуазель де Берни, должна была бы подвигнуть всякую высокорожденную особу выказывать ей по меньшей мере сочувствие и уважение. Но, как видно, никто из вас не наделен душой благородной! – заключила Фелисия, взяв под локоть и увлекая за собой Гортензию, еще не пришедшую в себя от удивления. – Пройдемте немного, – сказала она, тогда как остальные, опасаясь услышать еще что-нибудь столь же приятное, направились к дому. И вдруг Фелисия рассмеялась: – Вы выглядите оглушенной. Не так ли?
– Это слабо сказано. Мне казалось, вы презираете меня.
– Не столь уж. Я бы сказала, что вы меня раздражаете зрелищем своего превосходства…
– Превосходства? В чем же вы его видите? Ведь не в истоках же моего… скажем, не слишком древнего дворянства?
– Нет. Это связано с обстоятельствами, в которых вы повинны лишь косвенно: ведь вы крестница императора Наполеона. А я – всего лишь кардинала Палавичини. Существует целый мир, и этот мир на вашей стороне…
– Никогда бы не поверила, что услышу такое от принцессы Орсини…
– Потому что вы ничего об этом не знаете, – не без высокомерия возразила Фелисия. – С шестнадцатого века одна из ветвей нашего рода обосновалась на Корсике. Основателя ее звали Наполеон… Ваш император принадлежит нам более, чем вам, хотя он и ставил Францию превыше всего остального мира! Ко всему прочему, он избавил нас от австрийцев. А такого рода вещи не забываются…
Звон колокольчика прервал медленную прогулку девушек.
– Завтрак! – произнесла Фелисия. – Нужно возвращаться. Однако… мне бы прежде хотелось вам поведать, как я опечалена вашим несчастьем и тем, что вам предстоит испытать… И еще мне бы хотелось вас попросить. Не вините вашего отца в том, что он сделал. Любовь – кровожадное чувство, и в нашей семье она произвела такие опустошения…
– Я вовсе не виню его, тем более что именно сегодня убедилась: он не убивал мою мать и не покончил с собой.
На пути к дому она быстро пересказала то, что случилось на Северном кладбище. Фелисия страстно впитывала ее слова.
– Удалось ли вам узнать имя этого юноши? – наконец спросила она.
– По видимости, оно никому не было известно. К тому же он говорил с легким иностранным акцентом, похожим на ваш. На какое-то мгновение мне почудилось, что он итальянец…
– Увы, сейчас нет итальянцев, – с горечью произнесла молодая римлянка. – Есть римляне, венецианцы, тосканцы, неаполитанцы… Но вернемся к нему. Как он выглядит? Вы можете его описать?
Гортензия постаралась набросать как можно более верный портрет, но по мере того, как она говорила, Фелисия, к ее удивлению, стала бледнеть, и ее глаза подернулись дымкой печали…
– Неужели это он? – прошептала она скорее себе, нежели спутнице. – Нет, не может быть… И все же… Ах, он ведь совершенно безумен!..
– Вы его знаете? Кто он?..
Она не успела получить ответ. К ним уже спешила служительница, торопя вернуться в дом. Фелисия же, едва ступив на порог, бегом бросилась к лестнице и исчезла в недрах здания. Она не появилась и в трапезной. Впрочем, в предвидении роскошного полдника завтрак был легким, и все быстро с ним покончили. Затем ученицы получили приказ немедленно возвращаться к себе и готовиться к послеполуденному визиту.
Гортензия же отправилась разыскивать Фелисию, но, не найдя ее нигде, была вынуждена обратиться к сестре Байи, учительнице их класса. От нее она узнала, что итальянка попросила позволения спешно отлучиться и какая-то монахиня проводила ее к графине Орландо, одной из ее кузин, жившей в Париже и поддерживающей с нею постоянную связь. Когда она возвратится, никто не знал.
– Почему вы не оделись должным образом, Гортензия? – спросила затем сестра Байи. – Ношение форменного платья и даже банта вашего класса несовместимо с трауром…
– Знаю, матушка. Однако мать-попечительница позволила мне не присутствовать во время визита Ее Королевского Высочества… Я прямо отсюда направляюсь в часовню, где останусь до тех пор, пока она не уедет…
На самом деле Гортензия вовсе не любила этой часовни, чрезмерно, с ее точки зрения, украшенной