Князь вампиров

быть, чтобы морить голодом своих близких, а потом набрасываться на обессилевших женщин, когда у них появляется возможность немного насытиться? Говоришь, он принадлежит тебе? Но не мы привели его сюда – он сам забрел в эту гостиную. Судьба позаботилась о нашем пропитании, раз тебе нет дела до нас!

От моей дерзости у Влада налились кровью глаза. Наверное, не будь рядом Элизабет, он попытался бы меня убить. Но, как ни странно, Влад вопросительно поглядел на нее, она же ничего не сказала, а только ответила странной полуулыбкой. Глаза Элизабет оставались холодными и жесткими, полными такой же дикой ярости.

Думаю, Влад боится Элизабет, ибо, помолчав, он медленно произнес:

– Когда Харкер выполнит все, что мне нужно, я отдам его вам. А пока хватит с вас и этого.

Он кивнул на грязный холщовый мешок. Оттуда слышались резкие звуки, напоминавшие кошачье мяуканье. Однако запах был вполне человеческим – пахло теплой кровью.

Подняв англичанина на руки (к счастью для Харкера, он находился в обморочном состоянии), Влад удалился столь же быстро, как и появился. Воспрянувшая Дуня выбралась из угла, подбежала к мешку и развязала веревку. Мокрая холстина осела на пол, и мы увидели чумазого малыша. Мальчишке было не больше года. Его чумазые щеки блестели от слез. Малыш взглянул на Дуню и сразу же успокоился, крики сменились громкой икотой, от которой забавно вздрагивало все его тельце.

Элизабет повела носом и, брезгливо поморщившись, поднесла к лицу кружевной платочек.

– Как от него пахнет!

Я шутливо погрозила ей пальцем.

– Нет, дорогая. Вспомни Александра Поупа: «Ты пахнешь. Все остальное – воняет»

.

Дуня, не понимавшая тонкостей английской поэзии, сказала с простонародной откровенностью:

– Обмочился со страха. Велика важность!

Избежать наказания и получить кое-что на ужин – моя бедная горничная сияла от радости. (Когда донимает голод, первыми исчезают восприимчивость к запахам и брезгливость.) Малыш, думая, что она улыбается ему, в ответ тоже заулыбался и протянул к ней пухлые пальчики.

– Иди ко мне, маленький, – проворковала она.

Подхватив ребенка на руки, Дуня закружилась с ним, одновременно щекоча ему животик. Ребенок урчал от удовольствия. Потом она начала щелкать пальцами возле его ушей. К этому развлечению малыш остался равнодушен.

– Наверное, глухой, – пробормотала Дуня.

Еще один подарок нашего «щедренького» Влада: грязный, воняющий мочой, глухой ребенок. Скорее всего, родители с радостью избавились от него.

– Он весь твой, – сказала я Дуне.

Дуня не удивилась тому, что я не собираюсь участвовать в пиршестве. Прижавшись к детской шейке, она с голодной страстью поцеловала ребенка. Малыш захихикал: ему было щекотно. Но смех мгновенно сменился ужасающим криком, едва Дунины зубы прокусили его кожу. Крики быстро стихли. У ребенка стекленели глаза. Дунины челюсти безостановочно двигались. Через минуту малыш обмяк. Тогда Дуня подсунула ему под голову локоть, чтобы сосать кровь, не слишком нагибаясь.

Зрелище это странным образом сочетало в себе умиротворенность и распаляло страсть. Мне захотелось присоединиться к Дуне и тоже обнять этого малыша, из которого неотвратимо уходила жизнь. Я взглянула на Элизабет и поймала схожее желание. Ее глаза вновь пылали от страсти.

Неужели я ревновала ее к Дуне? Да, как ревную и сейчас, когда Дуня спит в объятиях Элизабет. Но вчера ревность моя была недолгой: поймав на себе мой взгляд, Элизабет соблазнительно улыбнулась. Ее улыбка подействовала на меня, как волшебный бальзам, и вместо ревности я наполнилась любовным огнем. Я не стала противиться, когда Элизабет положила мою руку себе на грудь, прижала своей ладонью и подвела меня к Дуне.

До сих пор не могу понять, какой бес в меня вселился. Я даже плохо помню подробности того, что иначе, как оргией, не назовешь. Мы все втроем предались безудержной страсти, подогреваемой детской кровью. Я несколько раз входила в них обеих, а они – в меня. Только одна картина четко запечатлелась у меня в памяти: обнаженная Элизабет стоит на коленях и исступленно кричит: «Еще, еще!», а мы с Дуней, держа умирающего ребенка за пятки, трясем его тельце, чтобы последние капли крови упали на грудь и лицо этой необычной женщины. Она лихорадочно втирает их себе в кожу, будто целебный эликсир.

Когда все закончилось, Дуня была не в состоянии двигаться. Наши тела стали липкими от детской крови. Элизабет понесла Дуню к себе, я потащилась следом. Там мы все трое рухнули на громадную постель. Я провалилась в сон и проспала до рассвета.

Как все это странно. Я в