Князь вампиров

и сие обстоятельство почему-то раздражало сильнее, нежели грубое и непростительное поведение профессора по отношению ко мне. И хотя то, что я услышал, оставалось для меня непостижимым и невероятным, я все отчетливее начинал постигать другое: профессор вовсе не был безумцем. Его, мягко говоря, странные действия были обусловлены не собственным помешательством, а диктовались какими-то серьезными опасениями. Он тревожился за меня. Все это тоже можно было бы счесть голословным утверждением. Да, доказательств у меня не было. Но на интуитивном, инстинктивном уровне я чувствовал: я не ошибся в профессоре, а главное – я по-прежнему могу ему доверять.

– Послушайте, – тоже не слишком-то учтиво начал я, – какое бы недоразумение ни произошло между нами, в каком бы странном положении мы ни оказались, я не позволю вам сорваться с места и уехать. Вы – мой гость. Помимо этого, вы – мой самый близкий и верный друг. И если уж быть до конца честным, то вина за произошедшее целиком лежит на мне. Вы же сразу, едва ли не с первых минут, попросили не нарушать вашего уединения. А я повел себя, как любопытный мальчишка. Клянусь вам, что больше никогда не вторгнусь ни в одну из ваших палат. С моей стороны это был в высшей степени легкомысленный поступок, и я приношу вам свои искренние извинения.

Ван Хельсинг вздохнул. Гнев на его лице сменился выражением глубокой печали.

– Ах, мой дорогой Джон, если бы извинениями можно было устранить причиненный вред!

– Прошу вас, скажите, как я могу исправить содеянное, и я беспрекословно исполню любое ваше требование.

Голос мой звучал весьма решительно, а по спине уже полз противный холодок. Я вдруг вспомнил Тьму, окружавшую меня со всех сторон. Выходит, мое сновидение имело вполне определенный подтекст. «Вот каково значение сна, – невольно подумалось мне. – Значит, я призван, чтобы помочь профессору победить Тьму».

Услышь я нечто подобное от кого-нибудь из своих пациентов, я бы, не колеблясь, решил, что этот человек страдает либо манией спасения человечества, либо манией борьбы с мировым злом. Но сейчас подобным «маньяком» был я сам. Не успел я поздравить себя с подобным выводом, как испытал новое потрясение. Над головой профессора я увидел деревянное распятие, прикрепленное к дверному косяку, – настолько большое, что я отчетливо разглядел муку, написанную на лице Христа. Слыша многие высказывания профессора, я привык считать его атеистом или, в крайнем случае, деистом

. Что же происходит с нами обоими, гордо именующими себя людьми науки? Один верит снам о своей «миссии», другой вешает распятие над входом!

И в то же время ни мои, ни его действия почему-то не казались мне полным абсурдом.

Ван Хельсинг не заметил моего внутреннего смятения. А я смотрел на своего наставника и друга и видел в желтоватом свете газовой лампы знакомое мне лицо – лицо мудрого, знающего профессора.

– Не корите себя, Джон. Это не вы причинили мне вред, и потому вам нечего исправлять. Я волнуюсь не за себя, а за вас. Повторяю: вы услышали много такого, что вовсе не предназначалось для ваших ушей. А в данном случае избыток знаний может оказаться крайне опасным. Чтобы спасти положение, я должен быть полностью уверен, что больше вы никогда не повторите своего безрассудства.

– Послушайте, профессор… – снова начал я.

Он удивленно вскинул голову, но мой словесный запал опять угас. Я оказался в щекотливом положении. Мне очень хотелось рассказать профессору о своем сне и поделиться с ним некоторыми сокровенными мыслями, которые давно меня будоражили. Я вовсе не считал бредом то, о чем намеревался ему поведать, ибо я верил в это. Но одновременно я опасался: не выставляю ли я себя на посмешище? Хуже того – не подумает ли профессор, что меня самого пора помещать в мою же лечебницу?

И все-таки я решился. Набрав в легкие побольше воздуха, торопясь и запинаясь, я рассказал Ван Хельсингу и о «тревожном сне», и о том, что он приехал сюда не просто так, а потому, что я был избран судьбой помочь ему в некоей тайной борьбе.

На протяжении моей речи меня неоднократно заливала краска смущения. Не так-то легко открывать душу и рассказывать о своих весьма иррациональных мыслях, да еще тому, кто сам окружен чем-то странным и иррациональным. Однако Ван Хельсинг слушал меня с уважительным вниманием, без малейшего намека на скептицизм. Полагаю, он поверил всему, что от меня услышал.

Исповедь моя заканчивалась так:

– Я всегда считал, что все это – глупые мальчишеские фантазии, над которыми я сам буду смеяться, когда вырасту. Но с годами я еще сильнее утвердился в своей правоте. Должно быть, вы заметили, профессор, что